Regime change - J. Deneen

Отчасти называя себя "консервативными" во время своего подъема в десятилетия холодной войны, они смогли обратиться к рабочему классу, подозрительному к более явному прогрессивизму либеральных левых, симпатизировавших марксизму. Однако все это время классический либерализм также был прогрессивной политической философией, возникшей из видения динамичного и преобразующего порядка, который породит еще более титаническое неравенство, чем та система, которую он вытеснил. Его архитекторы понимали, что в долгосрочной перспективе эта философия вряд ли понравится "многим", и в результате разработали теорию конституционализма, которая обеспечивала максимальную защиту индивидуальной свободы и прав собственности за счет заботы об общем благе. Эта философия, которую в конце двадцатого века на короткое время назвали "консервативной", пользовалась широкой поддержкой рабочих классов. Сегодня эта поддержка рассеялась - по иронии судьбы, в результате успеха классического либерализма в продвижении глобализированной формы рыночного либерализма, которая оказалась невыносимой и более неприемлемой для простых граждан, отвергнувших ее у избирательных урн.

 

Второй прогрессивизм: Прогрессивный либерализм

Прогрессисты - как следует из их названия - верили, что более истинный и лучший либерализм может быть продвинут через установление прогрессивного курса общества. Вместо того чтобы искать главную человеческую мотивацию в корысти и жадности, прогрессисты верили, что социальный дух может привнести национальную и, в конечном счете, глобальную солидарность, позволяя каждому воспользоваться экономическими, социальными, культурными и моральными плодами преобразующихся обществ. В США такие деятели, как Джон Дьюи, Герберт Кроли и Фредерик Джексон Тернер, считали, что ранний либерализм отцов-основателей достиг своего предела, завещав нации расширяющуюся паутину взаимодействия и родства, которая теперь требует выхода за рамки эгоистичного индивидуализма локковского либерализма. Они призывали к национальному духу и расширяющейся солидарности взамен приходской идентичности, которая ограничивала способность людей осознавать себя частью чего-то большего. Вместо того, чтобы полагаться на индивидуальную инициативу в достижении прогресса, они призывали к национальному (а позже - международному и глобальному) проекту по продвижению прогресса человеческих связей, морали и расширенного понимания даже самого чувства собственного достоинства.

Самым большим препятствием на пути этого прогресса были не индивидуалистические убеждения классических либералов - хотя прогрессисты часто критиковали своих классических предшественников, - а партикуляризм простых людей. По этой причине, как и их классические либеральные предшественники, прогрессивные либералы сильно боялись и даже ненавидели народ. Однако теперь это происходило не потому, что они считали "многих" революционной силой, а, скорее, потому, что они подозревали, что "многие" - это консервативный демпфер, который, скорее всего, будет противостоять преобразовательным амбициям прогресса как моральной трансформации. В отличие от своих классических либеральных оппонентов , они не рассматривали "многих" как потенциально радикальную и революционную угрозу против прав собственности; скорее, они рассматривали "многих" как традиционалистов, которые представляют собой препятствие для реализации прогресса. Хотя обе стороны медали либерализма расходились во мнениях относительно угрозы, исходящей от "многих" - были ли они слишком радикальны или слишком консервативны - они сходились в том, что обычные люди представляли угрозу их видению и идеалу прогресса.

Вторая категория "либерализма" разделяет со своим предшественником принятие прогрессивного проекта, продвигаемого "элитами", но отличается от него тем, что стремится к моральному преобразованию человечества. По существу, прогрессивный либерализм рассматривает "народ" как консервативную, а не революционную силу, которой необходимо руководить и даже политически доминировать - часто против ее воли - со стороны более дальновидной, хотя и менее многочисленной революционной элиты.

Интеллектуальным родоначальником прогрессивного либерализма был Джон Стюарт Милль, фигура, которую часто ошибочно называют "классическим либералом". В своей влиятельной книге "О свободе" он признал достижения своих предшественников-либералов (таких как Локк), которые создали конституционные свободы, ограничивающие правительство и обеспечивающие права личности. Но это достижение, по его мнению, было в конечном итоге недостаточным, поскольку не учитывало угрозу свободе, которую представляли "многие". Демос представлял еще большую угрозу свободе, потому что простые люди чаще всего придерживались консервативных и традиционалистских взглядов, которые в условиях демократии политически доминировали бы через "тиранию большинства". Благодаря тирании числа, демос получил возможность достичь формы социального контроля через "деспотизм обычая". Знаменитый аргумент Милля в пользу "принципа вреда", который не допускает юридических и социальных ограничений на свободу выражения, исследования и действия, если никому не причиняется вред в их стремлении, был выдвинут не просто ради продвижения свободы как таковой, а для того, чтобы обеспечить свободу "индивидуальности" и нонконформистам, которые с наибольшей вероятностью могут подстегнуть трансформационные изменения. Милль знаменито обосновывает почти полную свободу слова, мнений и самовыражения как необходимое средство освобождения небольшого числа уникальных и нонконформистских личностей от рабства обычаев, которые имеют тенденцию доминировать над привычками и мышлением большинства обычных людей. Только подвергая все убеждения и мнения всестороннему скептицизму и альтернативным точкам зрения, можно избавиться от слепой приверженности традициям и вывести общество на траекторию прогресса.

Пока свобода не станет достаточно распространенной, утверждал Милль, люди будут существовать в рабстве непроверенных мнений. В результате общество остается статичным и неизменным. Хотя время в таких обществах идет, они не развиваются. «Большая часть мира не имеет, правильно говоря, никакой истории, потому что деспотизм обычая является полным». Участие в "истории" означает не просто движение времени и накопление событий; скорее, быть "историческим" означает, что должна быть достигнута определенная временная траектория, а именно - прогресс и совершенствование. Свобода - это необходимое средство для начала движения прогрессивной истории.

Только общество, возглавляемое небольшим меньшинством творческих нонконформистов, может привести не просто к материальному улучшению - главной цели классического либерализма, - но к моральному и психическому совершенствованию самого человечества. Милль надеялся, что прогресс не ограничится измеримыми материальными достижениями, но в конечном итоге будет отражен в моральном совершенствовании самого человечества:

Человек становится благородным и прекрасным объектом для созерцания не путем приведения к единообразию всего индивидуального в себе, а путем культивирования и привлечения его, в пределах, налагаемых правами и интересами других людей; и так как произведения принимают характер тех, кто их делает, в результате того же процесса человеческая жизнь также становится богатой, разнообразной и оживляющей, давая более обильную пищу для высоких мыслей и возвышенных чувств, и укрепляя узы, связывающие каждого человека с расой, делая расу бесконечно более достойной того, чтобы к ней принадлежать.

Хотя Милль признавал, что "многие" должны иметь право голоса и представительство в политике, он стремился ограничить их влияние - по крайней мере, до тех пор, пока они представляли собой потенциально консервативное препятствие на пути прогресса. Для таких стран, как Англия - уже относительно либеральных - Милль предложил систему "множественного голосования", при которой люди с более образованием будут иметь большее количество голосов. Таким образом, по его мнению, люди, более симпатизирующие прогрессу и