Нечто по Хичкоку - Д. Бростер

Хьюсон откликнулся на шутку смешком и тоже, пожелал сторожу доброй ночи.

Общение с веселым парнем несколько уравновесило состояние Хьюсона. Он подкатил тяжелое плюшевое кресло, подумывая про себя, что, кажется, это не так уж серьезно и страшно. Он поставил кресло в центральном проходе, решительно повернув его спинкой в сторону доктора Бурдэта. Неизвестно, по какой причине, но фигура этого убийцы была для него гораздо неприятнее всех остальных. Возня с креслом отвлекла Хьюсона, но когда она закончилась, а шаги сторожа в верхнем этаже затихли, к нему вернулось настороженное, тревожное состояние. Испытание его мужества только началось, и, скорее всего, оно будет трудным.

Ровный слабый свет падал на ряды восковых фигур. Хотя это были искусственные манекены, но воображение Хьюсона наделяло их такой же таинственностью и загадочностью, как если бы в этой полутьме его окружали молчаливые, неподвижные люди. Так странно и страшно было полное отсутствие звуков, хотя бы шорох, хотя бы чей-то вздох, звук дыхания, какой-либо из тысячи мельчайших звуков, исходящих от живой толпы, даже если что-то заставит ее замереть в неподвижности. В этом сумрачном помещении даже воздух был неподвижен, как черная стоячая вода в глухом лесном омуте. Движение в этом мире неподвижности мог вызвать только сам Хьюсон, шевельнув рукой или ногой и глядя, как его собственная тень копирует такое движение.

«Вот так, наверно, на дне моря», — подумал журналист и деловито сообразил, что неплохо будет поместить это сравнение в завтрашнюю статью.

Усевшись удобнее в плюшевом кресле, Хьюсон прислушался к своему состоянию, внушая себе трезвую мысль, что все эти манекены, застывшие перед ним, не что иное, как поделки искусных ремесленников, что они не страшнее, чем чучела зверей в зоологическом музее. Такими размышлениями ему удалось привести себя в относительно бодрое состояние, он стал более внимательно разглядывать лица восковых фигур, приучая себя к их обществу. Жаль, что запрещено курить. «Пока я буду поддерживать в себе спокойное отношение к этим истуканам, этакое любопытство исследователя, все будет хорошо». Мысли эти были успокоительны, но в глубине души Хьюсона уже поднималось сомнение в надежности и прочности этого спасательного круга. Причиной беспокойства Хьюсона был взгляд доктора Бурдэта, направленный ему в спину, гипнотизирующий взгляд, о котором невозможно было забыть при всем старании отвлечься. Хьюсон все время испытывал леденящее желание повернуться лицом к восковой копии маленького француза-потрошителя.

«Спокойно! Я начинаю нервничать, — убеждал себя Хьюсон. — Я не должен поворачиваться, это будет означать, что я начну поддаваться страху».

«Нет, мой дорогой, ты именно потому и не можешь повернуться, что тебе страшно», — тут же возникала в его голове противоположная мысль. Этот мысленный диспут продолжался две или три очень долгие минуты. Окончился диспут тем, что Хьюсон круто повернулся вместе с креслом в сторону доктора Бурдэта.

Что ж, теперь у журналиста, будь он любознательный исследователь, имелась прекрасная возможность полюбоваться экспонатом. Среди множества застывших в различных, хорошо продуманных, позах манекенов изображение доктора Бурдэта резко выделялось, его восковое лицо было заботливо освещено хорошо расположенной лампочкой.

Хьюсон не сразу сосредоточил свой взгляд на фигуре доктора, он лишь мельком увидел это хорошо освещенное пятно и рассеянно оглядел менее освещенные статуи. Чем бы это ни грозило, прямой взгляд в глаза маленькому французскому убийце был неизбежен. Хьюсон сделал над собой усилие и посмотрел. Он содрогнулся и даже вздрогнул. Фигура, конечно, была мертва, но изготовлена она была очень искусным ремесленником, которому удалось придать восковому лицу очень страшное выражение зловещей ласковости, слащавости, почему-то очень неприятно действующей на нервы.

Примерно секунду Хьюсон пристально смотрел в блестящие глаза доктора, потом ему удалось отвести взгляд.

«Такая же мертвая восковая фигура, как и все остальные, — убедительно сказал себе журналист, — все это куски воска и ничего больше». Это было убедительно, но не убеждало. Нервы Хьюсона были натянуты до предела в ожидании чего-то опасного, неизвестного.

Это были куски воска, которым придали очертания людей и нарядили в человеческие одежды. Как бы ни были они похожи на живых людей, им не скопировать малейшего человеческого движения, да нигде в помещении и не происходило ни малейшего движения. И однако, вот он повернул кресло к этой половине зала и хорошо увидел, что произошли кое-какие изменения в расположении фигур: Криппен смотрит не совсем в ту сторону, куда смотрел раньше, Фильд ближе подвинулся к Грею, и рука его поднята выше, чем раньше. Черт возьми! Конечно, может быть, при повертывании кресло разместилось несколько иначе, и это влияет. Хьюсону необходимо было вернуть хоть частицу спокойствия. Он глубоко вдохнул воздух в легкие, как штангист перед рывком. С горькой усмешкой он подумал: «А еще они говорят всегда, что у меня слабое воображение». Слабое воображение сейчас было бы очень кстати.

Хьюсон достал записную книжку и начал быстро писать:

«Могильная тишина. Полнейшая неподвижность восковых манекенов наводит ужас. Кажется, что я на дне моря. Глаза доктора Бурдэта — это глаза гипнотизера. Кажется, что манекены шевелятся, когда на них не смотришь…»

Нервным движением Хьюсон захлопнул записную книжку и быстро обернулся. Шестым чувством он уловил какое-то движение за спиной у себя, хотя остальные пять чувств не заметили абсолютно ничего. На глаза ему попалась фигура убийцы-сноба Лефруа, на лице которого была все та же идиотская улыбка, но сейчас она словно говорила: «Это не я».

Хьюсон и сам знал, что это не он, как, впрочем, и никто другой. Проделка собственных напряженных нервов. Галлюцинации? Они начались? Стоило перенести внимание на другую фигуру, и Криппен этим воспользовался, слегка переменил позу. Да и не только Криппен, все они включились в эту забаву, почему не развлечься немного в тишине ночи?

Хьюсон поднялся с кресла. Ему не нравилась начатая восковыми фигурами игра с его нервами. Надо уходить отсюда, ничего не получилось из затеи…

Хьюсон снова сел в кресло. Минутная слабость, постыдная трусость. Его долг — заработать деньги!.. Куски воска, наряженные в тряпки!.. Куски воска не могут двигаться, вот это нужно втолковать расходившимся нервам. Но эта страшная тишина, как она давит. И самое страшное, что в этой тишине кроется что-то непонятное, что в один миг может ее нарушить, и кроется непонятное неизвестно где, куда бы ни обратил взгляд Хьюсон, рядом витает это таинственное «что-то».

Хьюсон вновь резко поворачивается в сторону доктора Бурдэта, и тот его охотно встречает ласковым, зловещим взглядом блестящих стеклянных глаз. Хьюсон тут же делает обратный поворот и почти застает восковую фигуру Криппена на месте преступления — он собирался пошевелить рукой.

«Ага, паршивец! И вы все, восковые паскудники! Попробуй кто шевельнуться — я расшибу вдребезги!»

Снова возникло жгучее желание немедленно убежать отсюда. Уже есть материал для статьи, уже можно ее слепить. Да уже десяток их можно состряпать!.. Уйти скорее! Кто там в «Утренних новостях» поймет, сколько времени он просидел в этом подземелье. И кстати, любому редактору наплевать на это обстоятельство, если сама статья написана хорошо.

Очень соблазнительно было поддаться всем этим доводам, останавливало Хьюсона одно: ночной сторож донесет директору и тогда прощайте пять фунтов стерлингов премии. Нет, уйти невозможно. Интересно, что там дома? Спит спокойно Роза или думает о нем?..

Почти удалось снова отвлечься, но очень ненадолго: восковые фигуры не оставили Хьюсона в покое, мало того, что они продолжали двигаться, когда он не смотрел в их сторону, теперь они уже стали при этом и дышать… Вот, Хьюсон совершенно явственно расслышал чье-то дыхание. Может быть, Хьюсон стал таким образом слышать собственное дыхание? Новое мучение, новая игра нервов? Это надо было проверить. Хьюсон замер, старался не шелохнуться и задержал дыхание, как будто плыл под водой, и пока он не дышал, он не услышал чужого дыхания. Хьюсон вынырнул на поверхность, глубоко вздохнул. Никто не дышал, все померещилось, если только… если только этот хитрец не нырнул под воду, подражая ему. Хьюсон повторил один из своих трюков — резко обернулся и постарался увидеть сразу все, напрягая свои глаза, из которых уже не мог исчезнуть испуг. Он ничего не увидел, на него все так же неподвижно и мертвенно смотрели восковые истуканы, которым удалось на долю секунды опередить Хьюсона и остановить даже самые малейшие движения. Несмотря на то, что по спине журналиста ползали мурашки, он все же с черным юмором сделал себе профессиональную зарубку для будущей статьи, сравнив мысленно поведение восковых фигур с поведением школьников, развлекающихся за спиной учителя, пишущего на доске.