Горение (полностью) - Юлиан Семенов

П р е д с е д а т е л ь. Князь Долгоруков, ваше имя и отчество, чем занимаетесь?

К н. Д о л г о р у к о в. Петр Дмитриевич, дворянин, бывший председатель земской управы.

П р е д с е д а т е л ь. Подсудимый Жилкин, ваше звание, чем занимаетесь?

Ж и л к и н. Мещанин, литератор, - отвечает бывший лидер трудовиков.

П р е д с е д а т е л ь. Зиятханов?

З и я т х а н о в. Бывший товарищ прокурора, дворянин, наследственный хан.

П р е д с е д а т е л ь. Локоть?

Л о к о т ь. Был до выборов в Думу профессором.

П р е д с е д а т е л ь. Ломшаков?

Л о м ш а к о в. Бывший профессор высших технических учебных заведений, почетный мировой судья, отстраненный Сенатом от этой должности в связи с настоящим процессом.

- Подсудимый Муромцев!

Подымается бывший председатель Думы С. А. Муромцев.

Вся зала поднимается вместе с ним.

Председатель особого присутствия поражен массовым проявлением уважения к подсудимым и несколько смущен, но резким тоном приглашает: "Прошу вас, господа, сесть".

Не дожидаясь вопроса, Муромцев отвечает обычным голосом привыкшего говорить в общественных собраниях человека:

- Сергей Андреевич, пятидесяти семи лет, статский советник, ординарный профессор Московского университета.

П р е д с е д а т е л ь. Набоков, чем занимаетесь?

Н а б о к о в. Публицист, живу литературой.

П р е д с е д а т е л ь (к Окуневу, приведенному под стражей). Окунев, род ваших занятий?

О к у н е в. Сижу в тюрьме, раньше был учителем.

П р е д с е д а т е л ь. Рамишвили?

Р а м и ш в и л и. Крестьянин, 48 лет, православный, бывший учитель.

П р е д с е д а т е л ь. Соломка, чем занимаетесь?

С о л о м к а. Чернорабочий.

Просто и гордо, не менее гордо, чем слова Муромцева, звучит этот ответ.

П р е д с е д а т е л ь. Князь Урусов, Сергей Дмитриевич, чем занимаетесь?

У р у с о в. Бывший бессарабский губернатор, затем товарищ министра внутренних дел, а затем - депутат Думы и автор речей о подпольной работе охранки, подстрекавшей к погромам, отвечает:

- Сельским хозяйством.

По окончании чтения обвинительного акта председатель предлагает поименно каждому из подсудимых традиционный вопрос:

- Признаете ли себя виновным?

- Нет, - отвечают все, - виновным себя не признаю.

Слова просит присяжный поверенный Е. И. Кедрин.

- Есть обязательное постановление петербургской думы, установляющее минимум кубического содержания воздуха для ночлежных домов. Зала суда далеко не удовлетворяет этому минимуму. Думаю, что многие товарищи ко мне присоединятся, но про себя прямо скажу, что здоровье мое может быть существенно скомпрометировано. Мы задыхаемся в тесноте и духоте. Кроме того, мы не имеем возможности советоваться с защитниками, не имеем возможности записывать свои заметки, не слышим слов свидетелей и даже самого председателя. Я думаю, что люди, названные когда-то с высоты трона "лучшими", заслуживают хотя бы тех удобств, которые имеют в суде воры и мошенники.

- У меня нет другого помещения, - ответил председатель. - Суд признает неудобства помещения. Но аналогию с ночлежными домами я не могу принять. В ночлежном доме известное количество людей принуждено проводить безвыходно целую ночь. Я же буду чаще делать перерывы и попрошу свидетелей говорить громче. Введите свидетелей!

Вводятся около тридцати свидетелей, которые не помещаются в узком пространстве, отведенном им между стульями защитников и местами судей.

Впереди тонкая, аристократическая фигура Н. Н. Львова, далее пять жандармов с красными шнурами на груди, а потом длинная лента мужицких, простецких лиц. Седой священник долго заклинал их говорить только правду и прочел торжественную формулу присяги.

Ввиду незначительности места, отведенного для свидетелей, их приходится приводить к присяге посменно, по два, по три человека: больше не помещается. Поэтому обряд присяги продолжается очень долго, воздух в зале становится спертым, и председатель объявляет перерыв.

После краткого перерыва, перед допросом свидетеля поднимается И. И. Петрункевич и заявляет о желании дать суду объяснение:

- На вопрос председателя, признаете ли себя виновным, я ответил - "нет". Мы обвиняемся в том, что "задумали возбудить население к неповиновению велениям закона посредством распространения особого воззвания". Таким образом, оказывается, что единственной целью бывших членов Первой Государственной думы, посвятивших себя служению стране, является возбуждение населения к неповиновению законам. Таких целей не было и не могло быть. Высочайший манифест семнадцатого октября исходит из того положения и первые его слова заключаются в том, что смута, охватившая Россию, побуждает Государя даровать народу политические права, в надежде, что это умиротворит страну. Это был великий и мудрый акт. Не всякое действие, совершенное в стране в известный момент ее жизни, является уголовным преступлением. Бывают моменты, когда создается коллизия между жизнью и законом. Коллизия эта не всегда разрешается в пользу действующего закона, она нередко разрешается и в пользу жизни. Эта мысль выражена в том самом докладе, который представлен был на Высочайшее усмотрение гр. Витте и обнародован одновременно с манифестом. В нем были указаны причины смуты и объяснено, что Россия выросла из рамок, в которых она была заключена, и требовала для себя новых форм. Думаю, что мудрость власти и заключается в сознании и предупреждении требований жизни. Если бы вы, гг. судьи, признали возможным стать на такую точку зрения и, стоя на ней, правильно оценили вменяемое нам в вину деяние, то, быть может, убедились бы, что мотивы, руководившие нами, были не те, которые приписываются нам обвинительной властью. Не смуту мы хотели создать в стране, а укрепить тот порядок вещей, который в данное время существовал и был санкционирован верховной властью, - порядок, который мы, как граждане, были обязаны защищать.

В воскресенье, в пять часов, мне сообщили о роспуске Думы. Тотчас мы решили проверить это известие. Оказалось, что Дума окружена войсками, что думские двери заперты, в ворота войти нельзя, повсюду стоят войска и, как говорят, во дворе расположены пулеметы. Очевидно, такой способ роспуска имел все признаки не конституционного роспуска парламента, а скорее свидетельствовал о государственном перевороте.

Ввиду такого положения вещей какие меры мы могли принять? Ведь на улицах стояли войска! Наше фракционное помещение было закрыто, в городе объявлена чрезвычайная охрана, - для нас было ясно, что спокойно собраться и обсудить создавшееся положение совершенно невозможно. Мало того, меры, принятые правительством, свидетельствовали о том, что оно само имело данные полагать: роспуск Думы не будет встречен спокойно.

Собраться при таких условиях, когда можно было вызвать столкновение с войсками, жертвовать хотя бы каплей крови наших сограждан мы не считали возможным. Вот почему мы отправились в Выборг.

Мы поехали туда, ничего не предрешая. Без всяких приглашений в Выборге собралось большинство наличного состава Думы, ее кворум; здесь оказались депутаты - представители различных функций, но всех нас объединяло одно чувство: невозможность не дать отчета народу о случившемся.

Слово для объяснения предоставляется следующему обвиняемому.

Р а м и ш в и л и (социал-демократ, привезен в суд из тюремной больницы). В октябрьские дни новые силы победили старую власть. Манифест 17 октября был величайшим днем в жизни русского народа - сам народ, своими собственными силами добыл свои права...

П р е д с е д а т е л ь. Подсудимый, я останавливаю вас: ничего подобного не было!

Р а м и ш в и л и. Я хотел сказать...

П р е д с е д а т е л ь. Полемики с собой я не допущу...

Р а м и ш в и л и. Народ поверил власти, словно принял за дело и покинул боевую позицию, не закрепив за собою завоеваний. Да никто тогда не мог ожидать, что найдется такой лютый враг народа, который пожелает отнять у него всё. Пролетариат, верный борец за свободу народа, классовым чутьем понимал желание врага и убеждал народ продолжать борьбу. Напрасно. Широкие массы увлеклись желанием использовать плоды первой победы, оставить борьбу и начать жить новой, свободной жизнью в новой, свободной атмосфере. А в это время побежденный противник продолжал зорко следить...

П р е д с е д а т е л ь. Не употребляйте таких выражений!

Р а м и ш в и л и. Свобода еще не успела окрепнуть в сознании народа и...

П р е д с е д а т е л ь. Это не имеет никакого отношения к вопросу о вашей виновности; прошу говорить только об этом.

Р а м и ш в и л и. По мере успокоения волны народного волнения старая власть вторглась в область нового права. Власть, желая отказаться от манифеста, вырванного у нее силою народного гнева...

П р е д с е д а т е л ь. Подсудимый, я последний раз прошу не употреблять таких выражений...

Р а м и ш в и л и. Если мне нельзя говорить - в свое оправдание - о фактах, имевших место в действительности, я постараюсь обойти их. Власть не хотела сразу уничтожить манифест, она подбиралась к нему умело, осторожно...