Гайдзин - Джеймс Клавелл

— Последнее, письмо вашей матери. — Сэр Уильям добавил более официальным тоном: — Политика правительства Её Величества или её чиновников заключается в том, чтобы не вмешиваться в личные дела её подданных. Однако ваша мать указывает, что вы являетесь младшим членом семьи, она — ваш единственный родитель и законный опекун. Я обязан не разрешать никаких браков без одобрения законного опекуна, в данном случае с обеих сторон. Простите, но таков закон.

— Законы можно трактовать по-разному, в этом их суть.

— Некоторые законы, Малкольм, — с добротой произнес сэр Уильям. — Послушайте, я не знаю, что за проблема существует между вами и вашей матушкой, да и не хочу знать, — она, однако, привлекла мое внимание к некой статье в «Таймс», которую можно прочесть по-разному, и не всегда в хорошем смысле. Когда вы вернетесь в Гонконг, я уверен, вы сможете убедить её, да и в любом случае в мае вы станете совершеннолетним, а до мая не так уж и далеко.

— Неверно, сэр Уильям, — ответил он, вспомнив тот же совет Гордона Чена — совет людей, которые не знали, что такое любовь, подумал он без всякой злобы, просто жалея их. — До него миллион лет.

— Что ж, раз так, то так. Я уверен, все сложится хорошо для вас обоих. Анри придерживается того же мнения.

— Вы обсуждали это с ним?

— Частным образом, разумеется. Французский консул в Гонконге… э… знает об Анжелике и её нежных чувствах к вам, о вашей взаимной привязанности. Она удивительная девушка и из неё получится замечательная жена, несмотря на все проблемы с её отцом.

Малкольм покраснел.

— Вы знаете и о нем тоже?

Морщины на лице сэра Уильяма стали глубже.

— Французские чиновники в Сиаме крайне обеспокоены, — осторожно сказал он. — Естественно, они проинформировали Анри, который, как и следовало, поставил в известность меня и попросил нашего содействия. Извините, но мы формально заинтересованы в этом деле. Вы должны хорошо представлять себе, что, по сути, все, касающееся «Благородного Дома», представляет для нас интерес. Цена славы, а? — печально добавил он, потому что Малкольм ему нравился и он сожалел о том, что произошло на Токайдо, считая это варварством.

— Если… если вы узнаете что-нибудь, я был бы благодарен, услышав об этом первым, частным образом, сразу же, как… как только возможно.

— Хорошо, я могу держать вас в курсе. Частным образом.

Малкольм потянулся за бутылкой коньяка.

— Вы уверены, что не хотите глоточек?

— Нет, благодарю.

— Есть ли ответ на мои затруднения?

— Я уже дал его вам. — Сэр Уильям заставил свой голос звучать сухо и официально, чтобы скрыть внезапную волну раздражения. Словно несколько месяцев действительно что-то значили. — Ваш день рождения скоро наступит, а до Гонконга всего восемь-девять дней пути. Разумеется, я буду рад вас видеть завтра в одиннадцать или в любое другое время, но это все, о чем я хотел поболтать с вами. Спокойной ночи, Малкольм, и ещё раз спасибо за вечер.

Минула полночь. Малкольм и Анжелика замерли в страстном поцелуе в коридоре, куда выходили их примыкающие друг к другу апартаменты. Коридор был темным, горело лишь несколько ночных ламп. Она пыталась сдерживаться, но он доставлял ей удовольствие, с каждым днём все большее, его жар согревал её сильнее, чем вчера, — сегодня его желание, и её тоже, едва не задушило их.

— Je t'aime,[32] — прошептала она, прошептала искренне.

— Je t'aime aussi,[33] Эйнджел.

Она снова поцеловала его, ища и исследуя, потом вновь, пошатываясь, отступила от опасного края, прижалась к нему и осталась так стоять, пока дыхание её не успокоилось.

— Je t'aime, и это был такой чудный вечер.

— Ты была как шампанское.

Она поцеловала его в ухо, обнимая за шею обеими руками. До Токайдо ей бы пришлось встать для этого на цыпочки. Она не обратила на это внимания, хотя он заметил.

— Мне так жаль, что мы спим отдельно.

— Мне тоже. Теперь уже недолго, — ответил он. Вдруг приступ боли пронзил его, но он терпел его на секунду дольше. — Ну вот, — сказал он, глядя на неё глубоким взглядом. — Спи хорошо, дорогая моя.

Они соприкоснулись губами, потом долго шептали друг другу «доброй ночи», потом она исчезла за дверью. Щелкнула задвижка. Он взял трости и потащился в свои комнаты, счастливый и опечаленный, встревоженный и совсем беспечный. Вечер прошел с успехом, Анжелика была довольна, гости развлеклись от души, он сдержал разочарование от крушения своего плана, и он сохранил лицо в этой истории с почтой, не позволив Джейми принять решение за него.

Мое решение было правильным, подумал он, хотя решение Дирка было бы лучше. Ладно, им я никогда не смогу быть, но он мертв, а я жив, и Небесный Наш обещал найти решение для проблемы её писем и нового поворота моего йосса. «Ответ должен найтись, тайпэн, — сказал он, — обязательно должен. Я придумаю что-нибудь до того, как отправлюсь в Гонконг; то доказательство вам понадобится в любом случае».

Его взгляд обратился к двери, соединяющей их спальни. Ночью по обоюдному согласию она постоянно была на запоре. Я не стану думать об Анжелике, о задвижке и о том, что она сейчас одна. Как и о постигшей меня неудаче с нашим браком. Я поторопился с этим обещанием, и я сдержу его. Завтрашний день позаботится о себе самом.

Обычные полграфина вина стояли на прикроватном столике вместе с фруктами — манго из Нагасаки, — английским сыром, холодным чаем, который он всегда пил вместо воды, стаканом и маленькой бутылочкой. Кровать была разобрана, сверху лежала его ночная рубашка. Дверь распахнулась.

— Хеллой, тайпэн.

Это был Чен, его Бой Номер Один, со своей широкой зубастой улыбкой, которая всегда ему нравилась, — Чен ухаживал за ним с незапамятных времен, столько же, сколько А Ток была его амой; и тот и другая были абсолютно преданы, бескомпромиссно ревнивы и всегда на ножах друг с другом. Китаец был приземист и очень силен. На спине лежала роскошная косичка, тщательно умащенная и заплетенная. На круглом лице застыла постоянная улыбка, хотя глаза улыбались не всегда.

— Твой пир был достоин императора Куна.

— Ай-й-йа, — тут же с досадой отмахнулся Малкольм, поняв намек старика. — Пусть великая небесная корова помочится на твоих детей и детей их детей. Займись лучше работой, и держи своё мнение при себе, и не старайся вести себя так, словно ты родился под знаком Обезьяны. — Это был знак зодиака, отмечавший умных людей.

Пустой комплимент Чена, как и большинство китайских фраз, имел двойной смысл: император Кун, правивший Китаем почти четыре тысячелетия назад, прославился тремя вещами: эпикурейскими вкусами, щедрыми пирами, которые он устраивал, и своей «книгой».