Колосья под серпом твоим - Владимир Семёнович Короткевич

Они сидели в конторе. Алесь снял со стенки счеты, положил их на стол и сел.

— Высев ржи на каждую сотню — пятьдесят осьмин. Больше нельзя тяжело. На тысячу, значит, пятьсот осьмин.

Лязгнул косточками счетов.

— Как купец, — заметил пан Адам. — Живоглот.

— Хватит уж, — отозвался Алесь. — При урожае сам-четверт — сам-пят и при цене обычной, восемь рублей, имеем, в зависимости от урожая, шесть — восемь тысяч рублей чистыми.

Пальцы бегали по счетам.

— Возьмем далее сенокосные угодья. Обычно у всех они при­были не дают. У нас, с того количества их, обрабатываемого этой тысячей, которую мы условно взяли, и считая с доходом от мыз, — наилучше чистого дохода три тысячи рублей. Сады — на эту ты­сячу — две тысячи годового, огороды — шестьсот, мельницы во­дяные, две, дают еще шестьсот... Приноса бабского у нас нет и никогда не было. Всех этих холстин-яиц. Но существовал принос грибов, так как их не вырастишь, — ну, приблизительно рублей пятьдесят, по корзинке какой-то за осень... Учтите, такая система считается одной из наиболее справедливых. Чистого дохода с ты­сячи душ — четырнадцать тысяч.

— Четырнадцать тысяч двести пятьдесят, — поправил кто-то.

— Остальное на богадельни и иное... На государственные пода­ти за крестьян (платит ведь хозяин), почтовые, рекрутские поборы идет часть прибыли, так что, фактически, сумма еще уменьшает­ся... Видите, сплошной ремиз. Но будем считать, что это — чистая прибыль. С семи тысяч душ — восемьдесят восемь тысяч в год.

— Кто это тут такой прибыльный? — спросил Вежа, входя в контору.

— Мы.

— У-у. А я и не думал. Не буду тебе больше ничего дарить.

— Напрасно. Плохое хозяйство, дед. Двенадцать и четыре седь­мых рубля со двора. А как живут те, у кого десять дворов?

— Глупишь, внучек. Большое хозяйство всегда для хозяина меньше дает, а для хлопа больше. Поэтому и легче мужику в боль­шом имении.

— Мне нужно больше...

«Знаем мы, зачем тебе нужно больше», — подумал пан Адам, но смолчал.

— ...но не за счет мужиков, — сказал Алесь.

«Зачем тебе это нужно, — думал, ни о чем не зная, старый Вежа. — Имеешь ты восемьдесят восемь тысяч, а собственно и все мои деньги. Полмиллиона каждый год чистыми. А сколько расходуешь? Идет это все за границу, в соответствующие банки. Если бы огонь тут все испепелил, и то был бы ты, выехав, богат, как Крез. Почти два миллиона лежат за границей, да за последние двадцать лет, со времени, когда все стройки завершили, набежало еще около четырех. Кто ты? Ротшильд? Лафит? Даже если тут все отнимут — не погибнет род, если хоть один выберется за грани­цу. Не обнищает, не исчезнет, силы не утратит... Ради того все и делал... Чтобы корень наш не исчез в земле».

Дед сказал:

— Ну, давай-давай... Я — тихонько в стороне.

Деду нравилось, что внук так держит себя, что никто не за­мечает его горя. «И по мне никто не заметит. Ошиблась дверью матушка-смерть. Ох, ошиблась. Такой еще молодой, красивый... Ничего, ничего, хлопец. Пускай даже и не нужны тебе эти вы­числения — я не буду мешать, если это отвлекает твое внимание от воспоминаний. Знаю... Самому так было, когда умер отец».

— Так вот, — продолжил Алесь. — Половину записывайте на оброк сейчас, половину — в ноябре.

— Тех, кто оплатил? — спросил Выбицкий.

— Всех. Все равно, есть недоимки или нет. Откуда они их опла­тят, если не заработают на плотах или землекопами на железной дороге?

— Плохо делаете, — заявил кто-то. — С самого начала хозяй­ство — под жилы.

— Пойдут все. У меня любимчиков нет.

— Размер оброка? — спросил Выбицкий.

— Он в империи различный, — ответил Алесь. — Отдельные торговцы и мастера платят барину от четырехсот до пятисот сереб­ром. Но средняя сумма от шестнадцати до двадцати семи с души.

— Так сколько?

— Двенадцать рублей, — ответил Алесь.

Все загудели, пораженные. Даже дед крякнул.

— Вы думаете, что я не рассчитал, а с неба взял?

— Побойся Бога, — заявил управляющий Студеного Яра Ан­дрей Похвист. — Сук рубишь под хозяйством... Откуда средства возьмешь? Цена какова на все?

— Цена действительно высо-окая, — жестко парировал Алесь. — Рейнвейн пьем по десять рублей бутылочка, француз­скую шампань, «года кометы» — бабушки, вдовы Клико — по де­сять. А трепальщица зарабатывает по тридцать копеек серебром в день, с рассвета до заката, хол-лера!

— Но-но, — сказал дед.

— А это, при лучшей цене, если по копейке, — тридцать фун­тов хлеба. А если по копейке с четвертью — по полтора? А?

Молчание.

— То-то!!!

И притих.

— Не рвите с чужой глотки, люди. Не Кроеры.

— Куда людям идти? — спросил Выбицкий.

— Днепр под боком. Поместья кругом, работников за руки хва­тают: только иди. Плотниками на пристани. С паспортами — возь­мут. Наймутся у купцов строить баркасы, лодки, струги, шкутки. Там же, да и еще мало ли где, пильщиками, бревна на доски пере­рабатывать. Существуют мастера изготовлять деревянную посуду: миски, ложки, ушаты. И еще колеса, сани, возки. Не знаешь ремесла — работай землекопом, дрова руби, нанимайся у купцов, арендующих озера и тони. Вскроется Днепр — в рабочие на судна, грузчиками на баржи... Мало тебе?

Помолчал.

— Так что пиши, Выбицкий. Все старые повинности долой..

— Неужели ничего не оставишь? — с притворным ужасом спросил дед.

— Оставлю. Грибы. По корзине с бабы. Не сам ведь я за ними бегать буду, — так же, с притворной серьезностью, ответил внук. — Пиши: «гри-и-бы-ы».

Все засмеялись.

— И всем оброк при условии, что в экономию платят двенад­цать рублей серебром с господской души, то есть со двора.

Защелкал на счетах.

— Оброчный при небольшом заработке в пятьдесят копеек за день при господских харчах заработает в месяц, не считая вос­кресений, двенадцать рублей пятьдесят копеек. А за пять зимних месяцев — шестьдесят два рубля и полтинник. Отбросим празд­ники — роскошно, ведь никто не заставляет Животворный Крест праздновать, — будет пятьдесят пять рублей. Двенадцать мне, во­семь государству — тридцать пять рублей!

— А если душа не одна, то как подати?

— А если не одна, то не одна и пойдет зарабатывать, а две или три... И учтите, я взял низкую оплату.

Похвист почесал затылок.

— Да мужику оно