Шевалье (Рыцари). Книги 1-3 - Жюльетта Бенцони

следующей неделе Бодуэн II из замка Сен-Жермен, где ему были отведены покои, отправился через лес в Пуасси, где в то время находился королевский двор, чтобы торжественно вручить королю Людовику золотую буллу, самый священный из документов Византийской империи. Согласно этой булле, Терновый венец Христа и другие святыни, сопутствующие его Крестному пути, отныне и навсегда оставались во Франции. После чего император Константинопольский с небольшой армией, которую ему удалось собрать во Франции, и наконец-то с деньгами отбыл в свою столицу, которую не видел уже много месяцев. Кое-кто из французских рыцарей собрался ехать вместе с ним, надеясь, что успеет принять участие и в крестовом походе, так как порядок в империи будет уже восстановлен. На этот раз и Рено был готов оказаться среди них, настолько он был благодарен Бодуэну за проявленное им благородство. К тому же он не хотел расставаться с Гильеном д’Ольнэ, с которым за это время сдружился еще крепче. Но Робер д’Артуа отказал ему.

– Я испытываю дружеские чувства к своему кузену Бодуэну, – сказал он, – но вы служите мне, и на этот раз я удержу вас у себя. Не забудьте, что ваш главный долг – оберегать короля!

Рено подчинился воле своего господина и сделал это без большого сожаления: начало крестового похода приближалось с каждым днем, и с каждым днем росло в Рено радостное волнение… Одна только мысль, что королева Маргарита отправится в тот самый поход, о котором он мечтал с раннего детства, лишала его сна. Любовь по-прежнему владела сердцем Рено, хотя за все это время он почти не видел Маргариту.

На освящении Святой часовни он наконец увидел ее во всем блеске красоты, и в парадном придворном наряде королева-супруга впервые затмила королеву-мать. Бланка на этот раз не могла скрыть своей печали. Календарь показывал 26 апреля 1248 года, пройдет два месяца, и ее любимый сын покинет ее на долгие годы… Она сделает все, что может, чтобы уберечь от бед его королевство и его детей, но к ней подкрадывалась старость, и сердце подсказывало ей, что она не увидит больше того, кто вот-вот уедет. Маргарита же сияла от счастья, переступив порог новой часовни, где весеннее солнце заставило вспыхнуть разноцветными огнями все витражи, и они засияли, будто драгоценные сапфиры, рубины, топазы… Пьер де Монтрей завершил свое чудесное творение, и теперь оно играло разноцветными огнями, радуя глаз.

Король с братьями, босые, в белоснежных рясах, внесли в сказочную дарохранительницу реликвии, ради которых она была построена, и возложили их на алтарь. Гийом д’Овернь, епископ Парижский, отслужил торжественную мессу, а после нее король раздал щедрую милостыню беднякам и нищим. У выхода из часовни Рено увидел нарядного Пьера Монтрея, он вместе со своими помощниками принимал благодарность от короля. Рено тоже подошел к мастеру. Тот обнял его и поцеловал.

– Вот вы и завершили постройку чуда из чудес, мэтр Пьер! Не будете теперь скучать? – спросил Рено.

– Скучать мне некогда, – смеясь, ответил архитектор. – Я молю Бога, чтобы он дал мне завершить все, что я начал, но боюсь, это невозможно. Кто только не приглашает меня!

– По-другому и быть не может! Вы великий художник, мэтр Пьер. А все, что не завершите вы, завершат ваши сыновья.

– Это правда, такая семья, как моя, еще один Божий подарок. Кстати, сир Рено, раз уж мы заговорили о семье, я знаю, что ваш священный поход приведет вас сначала на остров Кипр, так, может, вы позволите передать с вами письмо моему младшему сыну Оду, он возводит там собор Святой Софии Никосийской. Как видите, уважение к нашим умениям распространилось далеко за пределы Франции…

– Теперь оно распространится еще дальше, поверьте! Я буду счастлив познакомиться с вашим сыном и передам ему все, что вы мне доверите. Только, к сожалению, полагаю, что вам придется еще подождать, мы выступим в поход не завтра.

– Ничего страшного. Важно, чтобы вы вернулись из похода живым и здоровым.

Начиная с этого дня время как будто ускорило свой бег. Завершались последние приготовления, которые всегда проходят в лихорадке. Никто и не заметил, как настало 12 июня, день святого Варнавы Кипрского[133], который был приравнен к апостолам, хотя не знал самого Христа, а был верным сподвижником апостола Павла. В канун праздника Рено набрался мужества и осмелился попросить аудиенции у Ее Величества королевы-матери.

Она приняла его у себя в молельне, быть может, потому, что там царил полумрак, помогающий сосредоточиться на молитве. Но и не только поэтому – в полутьме не так были заметны ее глаза, покрасневшие от слез, тех самых слез, которые не привыкла проливать гордая Бланка.

– Что вам от меня понадобилось? – спросила она.

И в вопросе, и в голосе звучало эхо ее давней враждебности.

– Ничего, благородная королева… Я искал только возможности выразить вам свое почтение… Хотел еще раз поблагодарить за вашу доброту ко мне… В особенности за меч, который, я надеюсь, будет следовать со мной по дороге, достойной его… И той, которая мне его подарила. Я не нарушу данных вам обещаний.

– Следуйте вместе с этим мечом дорогой короля, и вы их не нарушите. А что касается моей доброты, то я встретила вас вовсе не добросердечно, когда вы появились при нашем дворе четыре года назад.

– Я хочу забыть об этом, мадам, и хранить в своей памяти только вашу доброту. Признаюсь, однако, что в те времена я часто спрашивал себя, почему мать моего короля оказала мне честь… меня возненавидеть. И скажу правду: не находил оснований для возникшей у вас неприязни.

– О неприязни не было речи, это слишком слабое и смутное чувство, – спокойно проговорила Бланка. – Я ненавидела вас всерьез, как оскорбительное воспоминание, которое вы вызвали во мне, сами того не подозревая.

Она замолчала, и ее затуманившийся взгляд не отрывался от прекрасного юноши, который стоял перед ней на коленях.

– Мне было двенадцать лет, – тихо заговорила наконец королева Бланка, – когда королева Алиенора, моя бабушка, приехала из Англии ко двору короля, моего отца, чтобы забрать меня и выдать замуж за французского принца Людовика. В Бургосе в то время жил молодой сеньор, чье имя мало что значит, но о котором говорили, будто его отец – сарацинский эмир. Вполне возможно, так оно и было, ибо он, я думаю, при помощи колдовства привлекал к себе все женские сердца… И мое привлек точно так же, как и другие. Он прекрасно знал об этом и посмеялся надо мной. Много лет спустя, уже будучи замужем, уже будучи счастливой,