Обрученные судьбой (СИ) - Струк Марина

Ксения не сразу поняла, что уже давно смотрит не на макушку Лешко, а в его карие глаза, что он уже давно поднял голову и наблюдает за ней пристально, словно читает по ее лицу мысли, что в голове ее крутятся в этот момент. Смутилась от его прямого взгляда, покраснела, но глаз не отвела в сторону, осознавая, что если так поступит, то слабость свою покажет, а быть перед кем-либо слабой ныне она не желала. И Лешко своих очей не отвел в сторону, так и смотрел на нее.

За шумом дождя, что шелестел по крыше да двор щедро поливал, барабаня тяжелыми каплями по настилу перед крыльцом, они не услышали, как подъехала к дому колымага. Стукнула в дверь в сенях, в гридницу буквально влетела Эльжбета. Застыла на пороге, глядя на Ксению, прижимая руку к груди. Разорвалась та незримая связь, что вдруг образовалась между ней и Лешко. Позднее, уже лежа в тиши своей спаленки, Ксения будет долго думать о том мороке, который вдруг на нее напал, что даже глаз не сумела отвести от пристального взгляда Лешко. Но мысли о том, что волколак тот, гнала от себя — Владислава тоже звали дьяволом из-за темных глаз и порой такого тяжелого взгляда, но она-то как никто другой знала, что тот человек из плоти и крови, а не бесовское порождение.

— Ты была там? — глухо проговорила от двери Эльжбета, а потом резко шагнула в гридницу, шурша длинными юбками. — Ты была там, верно?

— И как видишь, вернулась обратно, — коротко проговорила Ксения, а потом стала бочком, придерживая выпирающий живот, выбираться из-за стола, так и не притронувшись к еде. Аппетита совсем не было, а на тело навалилась такая усталость, несмотря на то, что почти весь путь она лежала и дремала, что захотелось упасть в постель и лежать без движения долгое время.

— Ты видела его? — спросила взволнованно Эльжбета, останавливая Ксению на ее пути в спаленку, удержала ее за локоть. Ксения покосилась на Лешко, что казался ныне чересчур увлеченным трапезой, к которой снова вернулся, едва Эльжбета перешагнула порог. Но она знала, что он сейчас ловит каждое слово из их тихого разговора.

— Видела. Что тебе до того? — Ксения понимала, что ее слова звучат грубо, но не могла вдруг сдержать злости. На Эльжбету, которая в очередной раз всколыхнула волну в душе Ксении. На Лешко, что посмел смотреть на нее так пристально. На Ежи, на Владислава, на саму себя. И на недолю свою, из-за которой не снова лада и покоя в душе. — Желаешь спросить о том, о чем по глазам вижу, спрашивай! Нет, я не говорила с ним. Нет, он не ведает. Нет, Ежи не в каморе, а в полном здравии. А нынче прошу, отпусти руку мою — утомилась в дороге, лечь хочу!

Она почти вырвала локоть из пальцев Эльжбеты, и не стала ее удерживать ныне, только проводила растерянным взглядом, как Ксения скрылась за дверью собственной спаленки.

Уже позднее, когда лежала без сна и слушала, как тихо стучится о слюдяные вставки в окне осенний дождь, Ксения пожалела, что так грубо обошлась с Эльжбетой. Будь она на месте вдовы, так же приехала, сломя голову на двор, проведать вести, что привезли с собой прибывшие из Заслава, движимая слепым страхом за того, по ком только и бьется сердце. А еще не хотелось терять ту теплоту, что установилась меж Ксенией и вдовой пани в последнее время. Она была единственной ныне, кто мог разделить хмурые осенние дни, ведь до приезда Ежи было еще более месяца с половиной.

Но на удивление Ксении резкость, с которой она встретила Эльжбету, ни в коем разе не повлияла на их отношения: уже спустя пару дней, словно дав Ксении остыть, вдова снова появилась на дворе Ежи, как ни в чем не бывало. Она привезла с собой рулон тонкого холста и цветные нити, напомнила Ксении, что уже пора за работу садиться — готовить приданое для младенчика, что в Адвент должен на свет появиться. Ни словом, ни взглядом не показала тогда Эльжбета, что ее обидело поведение Ксении в тот день, отмахнулась от попыток той завести на эту тему разговор, чтобы извиниться перед вдовицей.

— Не говори мне ничего. Я-то понимаю, как тягостно на душе должно быть ныне. Потому и отвлечь себя надобно, Касенька. Вот лучше за работу примись. За работой и срок быстрее настанет, оглянуться не успеешь. Да и тоска уйдет, когда руки и голова другим заняты, — говорила Эльжбета, разрезая полотно на одинаковые куски, которые впоследствии будут использоваться для пеленания младенца. Потом на них Ксения вышьет знаки защитные, которые когда-то показала ей мамка Ефросинья. Знаки рода, чтобы пращуры защищали дитя от худого, от возможных напастей как этого мира, так и другого, того, что не видел человеческий глаз. А уж что-то — защита-то ребенку, которого носила Ксения, была необходима, думала она, кладя ровные стежки алыми нитями.

На день святых праотцов {1}, считавшимися покровителями бездетных и рожениц, на двор согласно обычаю, пригласили повитуху на обед, чтобы поглядела лишний раз на ту, которой предстояло стать матерью. Ксения сама подала старушке в черном вдовьем рантухе, что была за пупорезку в этих местах, кашу в глиняном горшке, обильно политую маслом, как любила та. Уходя старуха поцокала языком, глядя на живот Ксении, и та замерла на месте от дурного предчувствия, сдавившего грудь. Вспомнилась первая тягость, когда не дал доносить до срока, когда скинула дитя.

— Пани не должна пугаться, — поспешила сказать повитуха, видя, как побледнела та, гладя своей морщинистой рукой ладонь Ксении. — То я, старая дурня, о своем. О своем я! Проше простить, коли пани испугала. Пани должна о хорошем думать, о младенчике, что на руки возьмет, когда Господь срок даст. И побольше лежать пани надобно. Лежать, пани!

Но и Збыня, и Эльжбета заметили вскоре то, что сразу же определил взгляд повитухи — слишком опустился вдруг живот Ксении, словно срок подошел младенчику на свет появляться. Да только до того дня было еще далеко, оттого они и стали с того дня, словно наседки над яйцом, кружить над Ксенией, следить за каждым ее шагом, пресекать любые действия, что могли повредить как-то ребенку.

Дни потянулись скучные, однообразные. Да еще серость свинцового неба, что повисло над землей этой унылой дождливой порой, не добавляло веселья. Вскоре приданое для ребенка было готово: полотно для пеленания, рубахи длинные с длинными рукавами, чтобы младенчик не поцарапал себе лицо ноготками, стеганое одеяльце, чтобы укрывать его от холода в зимние дни и ночи. Даже крестильная рубашка была сшита и украшена полосками удивительно тонких кружев, подарком Эльжбеты. Ксения, бывало, доставала ее из ящика скрыни и долго глядела на нее, поглаживая свой большой живот. Рождение ребенка для нее означало не только хлопоты, что суждены любой матери. Другие трудности встанут тогда перед ней, иные думы придется думать тогда, непростые решения принимать. Пока же она старательно гнала от себя все мысли о том, что ждет ее в будущем, представляя в своих грезах об этих днях только дитя, которое возьмет на руки.

Девочка. Это должна быть девочка дивной красы, иначе ведь и быть не могло. Ведь только рождение девочки даст ей возможность исправить многие ошибки, что она совершила.

Прошло Корнилье {2}, миновала за ним пора стрижки овец, когда заготавливали густую шерсть, чтобы позднее прочесать ее, приготовить для прядения, которым после займутся женщины. Застучала прялка и в доме Ежи, закрутилось веретено в руках Збыни. Ксения особенно полюбила эти вечера, когда холопка заканчивала все домашние работы и усаживалась в гриднице с прялкой. К том моменту настало бездорожье, дороги развезло от постоянных дождей, и Эльжбета была вынуждена отложить свои визиты на двор пана Смирца до первых морозов, который скует эту дорожную жижу, подарит возможность выехать со двора.

Да и Лешко не показывался в доме Ежи больше, хотя раньше частенько захаживал на ужин, что выставляла из печи Збыня, ожидающая его к столу. Ныне не было времени на то у пана Роговского, как объяснила ей Збыня: то молотьба зерновых, то корнилье, то стрижка овец да проверка сенников. А потом пришла пора проследить за тем, как лен будут мять, чтобы позднее превратить его в отменные холсты, да за подготовкой пасеки пана Ежи к зиме. Тут только глаз да глаз за холопами нужен!