В подполье можно встретить только крыс - Петр Григоренко

И еще одно важнейшее знакомство состоялось в этот период. Правда, знакомство заочное. Андрей Дмитриевич Сахаров прислал мне первый вариант своей известной работы "Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе" с просьбой дать свои замечания. Я сразу же взялся за чтение. Работа произвела на меня большое впечатление. И хотя ряд мыслей был для меня не нов, в целом постановка вопроса была новой и оригинальной. Сразу чувствовалось - человек многое передумал и выстрадал. Это не изложение добытых знаний. Это сам этот человек. Его душа, сердце, ум. И я проникся большим теплом к этому человеку. Вся его работа сделалась близкой, родной. Я скрупулезно изучил и проанализировал труд. И дал подробнейшие свои замечания. Мне не удалось встретиться и поговорить с Андреем Дмитриевичем тогда, и я отправил замечания в письменном виде. Впоследствии, когда я читал уже окончательный вариант этой работы, я с радостью обнаружил ряд мест, где явно чувствовалось влияние моих замечаний. И я подумал, если он так внимательно отнесся к моим замечаниям, то, может, он сохранил их у себя. У меня не сохранилось. Изъято на обыске. Я обратился к Андрею Дмитриевичу, и он был так любезен, что снял для меня копию с этого документа, оставив подлинный у себя.

Встречи со своими новыми знакомыми, разговоры о продолжающихся нарушениях законов. На это ежедневно толкала нас боль за друзей. За находящихся под следствием Галанскова, Гинзбурга, Добровольского и Лашкову. И за осужденного в феврале Хаустова и в сентябре Буковского. Под влиянием этого я решил дать в самиздат документ, разоблачающий антиконституционный характер статьи 190-3. В письме председателю Верховного суда СССР и Генеральному прокурору я потребовал отменить незаконные приговоры и освободить осужденных.

Этим письмом правозащита начинала разоблачение антиконституционного смысла статей 190-1 и 190-3. Это было главное.

Павел Литвинов составил сборник "Дело о демонстрации на Пушкинской площади 22 января 1967 года". Я об этом не знал и одновременно с ним написал настоящее письмо. Впоследствии Хроника No 5 свела эти два документа, назвав мое письмо "смысловым завершением" Литвиновского сборника. Из этого я делаю вывод, что к моменту составления этого письма я сумел одолеть "партизанский период" своих правозащитных действий и стал пригодным к участию в "регулярных" действиях правозащиты.

31. ВСТРЕЧНОЕ СРАЖЕНИЕ

Процесс Даниэля и Синявского явился исходным пунктом совершенно неожиданного явления. Власти замыслили этот процесс, как пункт поворота к привычным (сталинским) методам руководства: ничего нельзя делать без дозволения властей. За обычные литературные труды дать огромные сроки каторжного заключения (7 и 5 лет лагеря строгого режима), чтобы все поняли - с неповинующимися шуток не будет. Но произошел "сбой" в самом начале: подсудимые каяться не стали и виновными себя не признали, а незначительная по численности группка им сочувствующих подняла шум - начала создавать очень неприятную для властей ГЛАСНОСТЬ и выступила не просто против данного осуждения, а против всякого осуждения, не основанного на законе. Первая в Советском Союзе после 1927 года демонстрация 5 декабря 1965 года требовала гласности и законности. Под теми же лозунгами шла и послепроцессовая протестная кампания. Это была неожиданность для властей, "наглость", от которой у них перехватило дыхание: "Как это так. Выходит, мы не можем, как нам угодно, распоряжаться собственными законами?". Власти уже привыкли к тому, что закон писан не для них.

- Не можете!!! - ответили им. - Закон вы обязаны применять в соответствии с его смыслом. А станете своевольничать, творить произвол, мы расскажем об этом гражданам нашей страны и мировой общественности. - И издали литературный сборник "Феникс" и "Белую книгу". В последней, рассказали о том, как шел процесс над Даниэлем и Синявским, с какими чудовищными нарушениями законов советских и, особенно, общечеловеческих. Да еще где издали? Под самым носом у центральной власти - в Москве. И кто издал? Какие-то никому неведомые "мальчишки" Юрий Галансков и Александр Гинзбург. Невероятная наглость! Немедленно высечь этих мальчишек, чтобы и внуки их помнили. И менее, чем через год после осуждения Даниэля и Синявского, хватают составителей этих сборников - Галанскова и Гинзбурга - и к ним, для "антуража", так сказать, прихватывают машинистку Дашкову, и выполнявшего некоторые поручения Галанскова и Гинзбурга - Добровольского. Расчет простой: показать, что бьем не только виновников, а и тех, кто "способствует", каким бы незначительным не было участие. Вместе с тем рассчитывают, что эти "причастные" с перепугу могут "наговорить" на основных обвиняемых. Все арестованные настолько неизвестны, что о них даже КГБ мало знает. Значит того шуму, что поднялся вокруг осужденных писателей, не будет. Но не так вышло.

Не успел КГБ взять последнего из четверки (Гинзбурга), как случилось совсем невероятное для Советского Союза: участники нарождающегося правозащитного движения перешли в наступление. Они вышли на площадь Пушкина с требованием свободы арестованным, пересмотра ст. 70 УК РСФСР и отмены антиконституционного указа о дополнении УК РСФСР статьями 190-1 и 190-3. В результате, мировой прессе и радио пришлось заговорить. Бой был выигран. Безвестные составители "Феникса" и "Белой книги" стали известными. Гласность была достигнута.

Арест пяти участников демонстрации - Буковский, Габай, Делоне, Кушев, Хаустов - и последующее жестокое осуждение по ст. 190-3 Хаустова, а затем и Буковского, способствовали усилению гласности и раскрывали антиконституционность ст. 190-3.

К началу 1968 года кампания протестов настолько усилилась, что обстановка для суда оказалась хуже, чем в процессе Даниэля и Синявского. К суду было привлечено внимание мировой прессы и передовой советской общественности. В этих условиях и проходил процесс над четверкой - Галансков, Гинзбург, Добровольский и Пашкова - 8-12 января 1968 года. Это был процесс - бой. Бой, в котором наступали мы, те, против кого был направлен суд. Мы, единомышленники подсудимых, все четыре дня простояли у закрытых дверей "открытого" суда.

Суд вынужден был прятаться от нас, от тех, кто здесь представлял советскую общественность. Вход в зал суда был прочно закрыт для нас. В 5-6 шагах от главного входа - милицейская цепь. Дальше нее "беспропускной" братии хода нет. У самого входа - двое в гражданском с красными повязками. Это КГБ. Здесь пропуска не просто показываются, как при проходе милицейской цепи, а тщательно проверяются. Далее, уже внутри здания, перекрывают коридор, ведущий в ту часть дома, где находится зал заседания суда; двое в штатском, без повязок - здесь не от кого маскироваться. У входа в зал тоже двое, но по фойе гуляют еще человек 6-7 - подкрепление, так сказать. В общем, не прорвешься. В первый день мы пытались найти обход, пробраться в зал, но потерпели полную неудачу.