Шантарам - Грегори Робертс

– И каковы успехи в этой отрасли?

– Грандиозные. Летти просто в восторге. Она договаривается со студиями и антрепренерами. У нее это лучше получается, чем у меня. С каждым разом она заключает все более выгодные контракты. А я занимаюсь туристами. И мне самой это больше нравится – встречаться и работать с ними.

– И еще тебе нравится, что в конце концов они уезжают, какими бы замечательными они ни были, да?

– Да, точно.

– А как Викрам? Я не видел его с тех пор, как встречался в последний раз с тобой и Летти.

– Скучает. Ты ж его знаешь. У него теперь слишком много свободного времени. Ему не хватает его каскадерских штучек. Они у него действительно здорово получались. Но Летти была сама не своя, когда он выпрыгивал на ходу из грузовиков и проламывался сквозь закрытые окна и прочие заграждения. Она страшно боялась за него и заставила бросить это дело.

– И чем же он занимается?

– Он у нас теперь большой начальник – что-то вроде исполнительного вице-президента компании, которую мы организовали – Летти, Кавита, Карла с Джитом и я. – Поколебавшись, она добавила: – Она спрашивала о тебе.

Я молча смотрел на нее.

– Карла, – пояснила она. – Она, вроде бы, хочет встретиться с тобой.

Я продолжал молчать и не без удовольствия наблюдал за тем, как разнообразные эмоции гоняются друг за другом на фоне мягкого ландшафта ее лица с безупречными чертами.

– А ты видел, как он выполняет свои трюки? – спросила она.

– Викрам?

– Да. Он проделал целую кучу разных трюков, пока Летти это не прикрыла.

– Да нет, я был слишком занят. Но мне хочется увидеться с ним.

– Так что же тебе мешает?

– Увижусь. Я слышал, он ошивается возле Колабского рынка, но я давно не заглядывал в «Леопольд». Я много работаю, даже по ночам… и просто… был занят.

– Я знаю, мягко отозвалась она. – Может быть, даже слишком занят, Лин. Ты выглядишь не очень-то хорошо.

– Стараюсь поддерживать форму, – вздохнул я, принужденно посмеиваясь. – Через день хожу на бокс или карате. Куда уж больше.

– Ты же знаешь, что я не о том.

– Ну да, знаю… Слушай, я, наверно, тебя задерживаю…

– Нет.

– Точно? – спросил я с наигранной улыбкой.

– Я хочу задержать тебя еще на какое-то время, но только не здесь, а у себя в номере. Я закажу кофе прямо туда. Пошли.

Она была права: вид был исключительный. Паромы, перевозившие туристов на остров Элефанту и доставлявшие их обратно, гордо скользили по волнам. Сотни более мелких судов зарывались носом в воду и кланялись, как птицы, чистящие перышки, а гигантские грузовозы, прикованные якорями к горизонту, неподвижно маячили вдали, на границе спокойной воды залива. Под высокой каменной аркой Ворот Индии и вокруг нее вились цветные гирлянды туристов.

Лиза сбросила туфли и села на кровать, скрестив ноги. Я примостился на краешке рядом с ней, с интересом разглядывая щербинки в полу. Мы молчали, слушая звуки, доносившиеся в комнату с морским ветерком. Занавески вздымались, как паруса, и в следующий момент с легким шуршанием опадали. Затем она сделала глубокий вдох и произнесла:

– Я считаю, что ты должен жить со мной.

– Хм… Это…

– Пожалуйста, выслушай меня! – прервала она меня, подняв ладони.

– Я просто не думаю…

– Ну пожалуйста!

– О’кей, – улыбнулся я, устраиваясь на кровати более основательно и прислонившись к спинке.

– Я нашла неплохую квартиру. В Тардео. Я знаю, ты любишь Тардео. Я тоже люблю. И я уверена, что квартира тебе понравится, потому что мы оба любим такое жилье. И вообще, Лин, я хочу сказать, что нам с тобой нравятся одни и те вещи. У нас много общего. Мы оба отказались от наркоты. А это не хрен собачий, ты сам знаешь. Это немногим удается. Но у нас с тобой это получилось – и у тебя, и у меня – и это потому, что мы с тобой похожи. Нам с тобой будет хорошо, Лин. Мы будем… хорошо жить.

– Видишь ли, Лиза… я не могу утверждать, что бросил наркотики.

– Ты бросил, Лин.

– Я не уверен, что никогда больше не притронусь к ним.

– Но тем более важно, чтобы кто-то был рядом, как ты не понимаешь? – умоляюще произнесла она, чуть не плача. – Я удержу тебя от них. Насчет себя я уверена, я их ненавижу. Если мы будем вместе, то будем присматривать друг за другом, вместе работать в Болливуде, вместе отдыхать.

– Понимаешь, есть обстоятельства…

– Если ты беспокоишься насчет австралийской полиции, то мы можем уехать куда-нибудь, где они тебя не найдут.

– Кто сказал тебе об этом? – спросил я, сохраняя непроницаемое выражение лица.

– Карла, – ответила она спокойно. – И тогда же она наказала мне заботиться о тебе.

– Карла велела тебе заботиться обо мне?

– Да.

– Когда?

– Давно уже. Я спросила ее как-то насчет тебя – как она к тебе относится и каковы ее планы в отношении тебя.

– Почему?

– Что «почему»?

– Почему ты спросила об этом? – произнес я медленно, накрыв ее руку своей.

– Потому что я влюбилась в тебя, дурак! – объяснила она, встретившись со мной взглядом и тут же отведя его. – Я и с Абдуллой-то сблизилась только для того, чтобы заставить тебя ревновать или, по крайней мере, заинтересоваться мной. И потом, он был твоим другом, и так я могла чаще видеться с тобой.

– О господи! – вздохнул я. – Прости меня, Лиза.

– Ты имеешь в виду Карлу? – спросила она, наблюдая за тем, как трепещут на ветру занавески. – Ты все еще влюблен в нее?

– Нет.

– Но все еще любишь.

– Да.

– А… как насчет меня?

Я не ответил ей, потому что не хотел, чтобы она знала правду. Я и сам не хотел знать ее. Тишина сгущалась и разбухала, я уже кожей ощущал, как она наваливается на меня.

– У меня есть друг, скульптор, – сказала она наконец. – Его зовут Джейсон. Ты знаешь его?

– Нет, не помню, чтобы мы встречались.

– Он англичанин, и у него типично английский взгляд на вещи, не такой, как у нас – американцев, я имею в виду. У него большая студия в Джуху. Я иногда бываю там.

Она опять замолчала. Мы сидели, погружаясь поочередно то в прохладу, доносившуюся с морским бризом, то в жару, поднимавшуюся с улицы. Ее взгляд обволакивал меня, как краска стыда. Я смотрел на наши руки, сцепленные на постели.

– Когда я была у него в последний раз, он разрабатывал новую идею, которая пришла ему в голову. Он заполнял гипсом пустую упаковку – ну, знаешь, пузырчатый целлофан, в котором продают игрушки, или такие штуковины из пенопласта, которыми обкладывают телевизоры. Он называет эти емкости негативным пространством и использует их в качестве формы для своих скульптур. У него уже сотни таких скульптур, изготовленных с помощью коробок для яиц, целлофановых упаковок для зубных щеток, наушников и тому подобного…

Я посмотрел на нее. В небесах ее глаз собирались маленькие грозы. Было видно, как губы формируют ее тайные мысли, готовясь высказать сокровенную правду.

– Я ходила по его студии, осматривая все эти белые скульптуры, и думала о том, что и сама я – такое же негативное пространство. Всегда была, всю свою жизнь. Всегда была формой, ожидавшей, что меня наполнит кто-нибудь или что-нибудь, какое-нибудь реальное чувство, которое придаст смысл моей жизни…

Когда я поцеловал ее, грозы, назревавшие в голубизне ее глаз, разразились в наших ртах, а слезы, струившиеся по ее пахнущей лимоном коже, были слаще меда, продуцируемого священными пчелами в жасминном саду храма Момбадеви. Я дал ей выплакаться за нас обоих. Я дал ей прожить всю жизнь и умереть за нас обоих в долгом медленном повествовании, которое вели наши тела. Когда ее слезы прекратились, мы оба погрузились в неустойчивую текучую красоту, порожденную исключительно Лизой, ее храбрым сердцем, и воплощенную в правде ее любви и ее плоти. И это почти сработало.

Я собрался уходить, и мы опять поцеловались – добрые друзья, любовники, окончательно нашедшие друг друга в столкновениях и ласках тел, но еще не вполне излечившиеся, не вполне возрожденные. Еще не до конца.

– Ты все-таки не можешь забыть ее, да? – спросила она, стоя на ветерке у окна и завернувшись в купальную простыню.

– Просто у меня сегодня кошки скребут на сердце, Лиза. Сам не знаю, почему. Столько всего было… Но это не имеет отношения к нам с тобой. У нас с тобой все было хорошо – во всяком случае, мне было хорошо.

– Мне тоже. И все равно мне кажется, что ты о ней думаешь.

– Нет, я сказал тебе правду. Я больше не влюблен в нее. Что-то случилось со мной, когда я вернулся из Афганистана. А может быть, это случилось там. Что-то… закончилось.

– Я должна рассказать тебе кое-что, – пробормотала она, и затем, повернувшись ко мне, заговорила громким и ясным голосом: – О ней. Я верю тому, что ты сказал, но я думаю, ты должен знать это, прежде чем ты решишь, что у вас с ней все кончено.