Дюжина аббатов - Лаура Манчинелли

Хоть он и не осмеливался поговорить с маркизой, он все же нашел в себе силы поговорить с астрологом.

– Мессер, не могли бы вы мне показать звезду святости?

Астролог посмотрел на него с изумлением, и глаза его вспыхнули желтым огнем.

– Конечно, монсиньор. Как только опустится ночь, хоть луна и клонится уже к закату, пойдемте со мной на скалистый холм.

В золотистых глазах искрился смех. Аббат этого не заметил.

Он провел часы ожидания в молитвах и мечтах. Он смотрел на запад – цвет неба постепенно менялся: оно окрашивалось в красные тона, потом темнело. Вдруг все заполнилось лунным светом, затем луна зашла и только звезды сияли в темноте.

Ночь была темной, а на земле воцарилась тишина. Санторо, завернувшись в свой длинный монашеский плащ, дрожа от холода, приближался к скалистому холму. Он сразу различил фигуру астролога на серой лошадке, смотрящего на звезды в свою длинную темную трубу.

– Для чего вам нужна эта труба, мессер?

Астролог вздрогнул и в изумлении посмотрел на него.

– Зачем вы здесь? В такое время все спят, кроме астрологов и… влюбленных, – добавил он, улыбаясь. Он вспомнил о странном вопросе аббата и оживился легкой и странной радостью. – А вы хотите взглянуть на звезду святости, не так ли? – Он наклонился к аббату, протянул ему трубу и указал на какую-то звезду. – Вот она, взгляните, вы узнаете ее среди других звезд. Видите? Вы заметили, как она мерцает? Она знает, что вы ее ищите. Идите на нее, она научит вас святости, она поможет вам совершить все то, к чему вы имеете склонность. С ее помощью вы легко преодолеете труды, опасности и даже мученичество. Не сомневайтесь… – Астролог заговорил громче, так как Санторо уже уходил, приложив трубу к глазу, и был уже довольно далеко. – Не сомневайтесь, вам будет сопутствовать удача во всех ваших начинаниях.

Аббат не ответил, он даже не слышал последних слов астролога – он шел на зов своей звезды. Астролог видел, как он, пошатываясь, удалялся, прижав к глазу трубу. Больше о нем ничего не слышали. В замок он не вернулся. Может быть, он достиг святости, а может быть, и упал в расщелину – тело его разбилось, но душа и вера остались нетронутыми.

ОКТЯБРЬ

– Мадонна, дай мне кисти и краски – я хочу нарисовать твое ликующее тело, дай мне пурпур и золото, – говорил философ, глядя на маркизу, лежащую на кровати.

– Зачем тебе золото, философ? У меня черные волосы…

– Я знаю, что я напишу золотом, маркиза. Золотая жила в глубине земли, жила из жидкого, блестящего золота, она расплавлена в самом жарком в мире месте, там, где рождается жизнь и умирает смерть, там, где центр вселенной и вершина радости. Дай мне много золота, маркиза, – его все равно будет мало, чтобы написать величайшую благость твоего тела.

Он вернулся поздним октябрьским вечером и дважды стукнул в дверь маркизы. Она сразу узнала его. На следующее утро философ уехал. В долине начался сбор винограда. С вершины холма маркиза отлично видела, как караваны мулов выходили из замка пустыми, а возвращались в замок с корзинами, полными черного винограда. Туман рассеивался, и кипение жизни на горных каменистых террасах становилось все заметнее глазу: кто-то пел, все танцевали, кричали, смеялись и спорили. Лозы крошились в руках, подобно старинным золотым кружевам, разорванным временем и солнцем. Солнце отвоевывало себе в тумане все больше и больше пространства, одну скалу за другой, пробиралось к сердцу долины, так что тени бежали прочь. Солнце пробуждало к жизни деревья и цветы, освещало каждый уголок, каждую складочку щедрой земли, глаза, сердце и все тело маркизы были напоены солнцем.

По окончании сбора винограда всем, мужчинам и женщинам, щедро налили вина и угостили во дворе замка хлебом, сыром качо и домашней колбасой. Всем подали лепешки с виноградом и медом, потом снова вино и сласти, а потом опять вино. Все вокруг очень радовались, много танцевали и пели – слуги и господа вместе праздновали самый важный осенний праздник. Праздник не закончился и после заката, когда луна осветила все вокруг, во дворе замка зажгли смоляные факелы, и в их свете продолжались танцы. Вино, еда и неистовые танцы согревали тела, хотя холод уже забирался под одежду и вступал в борьбу с молодым жаром. Маркиза распорядилась подать всем горячего вина с пряностями и приказала разойтись по своим домам и комнатам в замке.

– Я не удивлюсь, – сказала она мессеру Гоффредо да Салерно, – если завтра кто-то проснется простуженным.

– Не думайте об этом маркиза, – ответил он. – Салернитанец вылечит любую болезнь.

С такими словами они разошлись спать. Маркиза оказалась права: на следующий день с сильными болями в пояснице слег аббат Мальбрумо. Хотя жизни аббата ничего не угрожало, весь замок тем не менее сотрясался от его стонов, так как аббат никак не мог улечься в постели таким образом, чтобы хоть чуть-чуть ослабить мучающие его боли. Послали за Гоффредо да Салерно, который распорядился, чтобы прежде всего на больную поясницу аббата положили куски сукна, предварительно согретые на поясе какой-нибудь девушки. Ведь основной принцип излечения болезни состоит в том, чтобы больную часть тела лечили при помощи соответствующей части здорового человека. Потом мудрый салернитанец принялся искать в своих книгах самый короткий рецепт для излечения этого недуга. Много страниц пришлось пролистать ему, пока наконец он не сказал:

– Вот он, самый подходящий способ, чтобы облегчить страдания больного!

И с этими словами он прочел:

– «Первые указания для страдающих болями в пояснице. Следует знать всякому, что боль в пояснице вызывается прежде всего умственной тоскою, а посему каждому пораженному этим недугом следует обратиться к женщине веселого нрава, а после того, как она выполнит свое дело, если поясница все же будет и далее болеть, следует искать утешения лишь в раю, уповая ни милость Всевышнего, поскольку Он всеблаг и всемогущ».

Господа переглянулись между собой, так как лечение показалось им немного странным. Однако авторитет салернской медицинской школы был столь велик, что наконец они решились спросить у больного, согласится ли он на подобное лечение. Аббат Мальбрумо еще более других изумился такому предписанию, ему казалось странным подобное лечение, беспокоился он также и о том, позволит ли ему сама болезнь выполнить предписанное. Наконец он решился исполнить указания, то ли по причине авторитета медицинской школы, то ли в надежде получить облегчение. Для лечения, однако, требовалось еще найти девушек, готовых пойти на подобную жертву или из любви к аббату, или из добросердечия.

Вскоре обнаружилось, что это было не слишком-то трудно и что мы часто несправедливо судим о ближних наших. Прошло не слишком много времени с того момента, как замковый глашатай объявил данную просьбу во дворе усадьбы, как каждый смог собственными глазами убедиться в том, сколько доброты сокрыто в женском сердце. Много нашлось женщин, молодых и не слишком, веселых нравом и нет, которые пришли в замок облегчить страдания аббата, и он принялся за дело с добрым сердцем. Не дожидаясь усиления болей, он приступил и тут же почувствовал большое облегчение оттого, что в движении поясница согрелась, и он гордо завершил начатое, то ли от большой веры в салернскую школу, то ли в целях достижения райского блаженства, которое предписывала книга рецептов.

Но, увы, часто случается так, что больной столь сильно привязывается к своему лекарству, что начинает его принимать сверх всякой меры, и случается даже, что вместо ожидаемой пользы чрезмерное лечение наносит непоправимый вред, как уже случилось с настоем колхидиков, который принял аббат Умидио. В данном случае произошло нечто подобное. Нам неведомо, принял ли аббат Мальбрумо слишком много «лекарства» или проявил в его приеме чрезмерное усердие. Или желание попасть в рай заставило его превозмочь собственные силы. Случилось, однако, что вечером, когда уже спустились сумерки, мессер Гоффредо отправился к аббату, чтобы посмотреть на результаты салернской науки. Он долго стучал в дверь и, не получив никакого ответа, вошел в комнату и обнаружил аббата почившим в его постели.

АУТОДАФЕ

– Этот замок одержим дьяволом! – кричал аббат Ильдебрандо, потрясая факелом в правой руке. – Этот замок погряз во грехе. Здесь каждый следует своим желаниям и ничто его не сдерживает. Здесь нет христианского ограничения песням, танцам и увеселениям! – Налившимися кровью глазами он обвел присутствующих на обеде, поминальном обеде после похорон аббата Мальбрумо. – Нет в мире более нечистого места, нет в мире больше места, где бы так мало заботились о посте и воздержании. Молитва и покаяние здесь лишь пустые слова, здесь все ищут лишь наслаждения. Полно греха то жилище, где один за другим в течение года умерли одиннадцать аббатов, не будучи пораженными при этом никакой болезнью.