Искатель. 1993. Выпуск №6 - Фредерик Дар

— Извините, что я набросилась на вас, но я должна была пойти на эту маленькую хитрость, чтобы успокоить этого ревнивца. Правда, у вас это получается куда лучше, — шутит она.

Я не хочу вам морочить голову, мои дорогие, но по всему видно, что девчушка рада трепке, заданной ее жениху. Так уж устроены эти киски: мур-мур в домашней обстановке, а коготки поточить лучше на воле! Они готовы даже отдать свою мисочку с молоком, лишь бы их хозяину утерли нос.

— Неужели он так противен вам? — спрашиваю я.

Она становится серьезной.

— Поймите, Тони, я боюсь его.

— Но ведь он — ваш жених!

— Потому что так решила тетушка Дафни. А причина тому — эти проклятые деньги. Ведь они нигде не имеют такого значения, как в Шотландии.

— Господи, да вы же совершеннолетняя! Если этот тип вам не нравится…

— Да, он мне противен, и, поверьте, я всячески оттягиваю свадьбу; но моя тетушка очень упряма, а я ей обязана всем. У меня нет состояния и…

Все ясно. Красотка Синтия не хочет лишиться наследства.

— Мое бедное дитя, — шепчу я.

Она прижимается ко мне, трепеща, как ромашка под вечерним ветерком (не удивляйтесь, у меня поэтический перерыв), и мне не остается ничего другого, как пересчитать ее лепестки кончиком моего жальца. У нее их тридцать два. Не всякий может этим похвастать.

— После обеда, — предлагаю я, — приходите ко мне в апартаменты.

ГЛАВА IX,

Берю неотразим в своей белоснежной куртке с черной бабочкой, в черных брюках и белых перчатках.

Свежевыбрит, тут моя заслуга. Волосы на балде тщательно прилизаны, на лице играет свежий румянец. Он как будто сошел со страниц журнала «Бычья мода»! Просто удивительно, как ему идет эта униформа. И мгновенно он смирился с необходимостью играть роль лакея. Это ему даже нравится, судя по тому, с каким удовольствием он рассматривает себя в зеркалах.

Я провожу с ним генеральную репетицию.

— Итак, ты все усек, Толстый? Дамы в первую очередь.

— Ясно! Ты думаешь, что я остолоп?

Я опускаю утвердительный ответ и продолжаю:

— Когда ты наливаейгь вино, не усердствуй, ты наливаешь не себе, понятно?

— По полстакашка, в щадящем режиме… Ты уже говорил об этом, — протестует Мамонт.

Он нежно вытягивает волоски из ушных раковин, заплетает в косички и прячет обратно.

— Если бы Берта увидела меня, племяш, она бы обалдела!

Потом неожиданно говорит:

— Кстати, что хочу тебе сказать, Сан-А. Пока ты обнюхивал висковарню, я кое-что вынюхал в замке.

Его физиономия излишне благовоспитанного джентльмена принимает загадочное выражение.

— И я засек подозрительную штученцию.

— Какую?

— Ну так вот! Представь себе, что Майпузерн доставил старушкину вагонетку к двери в самом конце главного большого коридора.

— Ну и что?

— Погоди. Если ты заметил, обычно, когда он вывозит ее куда — либо, то остается при ней. А там наоборот, как только он допер ее до дверюги, старая вытащила ключ из своей жилетки и сама открыла дверь. Она вкатилась внутрь, а Майзадерн слинял. Матушка Каталка закрылась на ключ и сама подогнала колымагу к писбюро.

— Откуда ты знаешь?

Толстый раскалывается.

— Послушай, разве слуги созданы не для того, чтобы пасти через замочные скважины, а?

— Дальше?

— Не знаю, что она там мастерила. У нее в руках была железная шкатулка, в которой она принялась копаться…

Он замолкает и тренированным движением, так как Жиртрест привык к такого рода ампутациям, вырывает из носа волос, чтобы потом рассмотреть свой трофей в свете лампы.

— Славный улов, — восхищаюсь я, — сантиметров восемь, не меньше.

— Дарю его тебе, — объявляет Берю, бросая волос на мою подушку. — Итак, на чем я остановился? А! Да… Когда мадам Баронесса закончила свои дела со шкатулкой, она в кресле же подъехала к конторке. Подняла выдвижную крышку и спрятала туда шкатулку.

— Спасибо за информацию, сынок, примем к сведению…

— Минутку, шеф, это еще не все.

— Послушай, ты один заменяешь всю восьмую страницу Франс суар!

— Потом мне захотелось посмотреть снаружи, что это за комната такая. Я сориентировался и вычислил. Ее легко отличить от остальных.

— Почему?

— Потому что это единственное окно с решеткой. Скажу больше, эту решетку поставили совсем недавно — цемент свежий, а прутья еще не успели покрыться ржавчиной.

— Дважды браво, Балбес! Я думаю, что твое повышение по службе приближается с каждым часом.

— Ясно, что не понижение, — нескромно утверждает Берю. — Ладно, пойду займусь своими прямыми обязанностями. И чем только не приходится заниматься, чтобы преуспеть в полицейском деле.

Когда я заявляюсь в большой зал на обед, вся машина уже в сборе, как выражается Берю. Меня представляют, мне жмут руку, все млеют от восторга. Я — гвоздь программы для скисающих сливок местного общества. Среди них деревенский пастор преподобный Мак Апюшон, его жена — англичанка, его дочь и его сын. Сам пастор — крупный сухощавый мужчина, одетый с подчеркнутой скромностью, с красным носом и бесцветными глазами. Его половина надменна, как пенсне ее мужа. Дочь — здоровенная телка, взявшая себе на вооружение девиз британской империи: Бог — мой пастух; она прыщава, цвет лица — йеллоу, ноуз длинный.

Сын — красно-рыжий, рыже-ржавый, ржаво-тусклый, рулетоподобный, нерукотворный и к тому же заика.

Кроме Мак Апюшонов, я знакомлюсь с мэром — лордом мистером Эдвардом Сеттом и делаю то же самое с баронетом Изгонусом Долби, отцом того самого Филиппа, который благодаря мне испытал самый большой печеночный приступ. Папаша Долби — настоящий старый стервятник, с крючковатым носом, подбородком в форме рожка для обуви и маленькими хищными глазками.

С невинным видом я спрашиваю, как поживает его славный отпрыск, и он сообщает навострившему уши обществу, что Филипп попал в легкую аварию: он слишком резко затормозил и врезался головой в лобовое стекло, раскроив надбровные дуги, бедняжка. Я сочувствую. Мы принимаем по бокальчику, и Джеймс Майволдерн возвещает о том, что ее Светлость на колесах подана.

Наступает черед Жирного исполнить свое тройное смертельное сальто. Я жду его с легким трепетом.

За столом я оказываюсь между тетушкой Дафни и миссис Мак Апюшон, что само по себе меня не очень радует. Зато напротив меня сидит Синтия, и мы можем сплетать наши ноги и наши взгляды.