Когда наша не попадала - Александр Кулькин

– Драться боле ни-ни! Не по чину нам. Тем более, – обратился он к парню, – нашей зимой они у нас скочурятся оба. Южные звери и джинн, и принцесса, их хоть в печке держи, всё равно смерзнут.

– А у нас зимой тепло, – с надеждой заметил Вбану, внимательно слушающий.

– Хм-м-м… – изрёк Спесь Фёдорович, потянулся было почесать затылок, стимулируя мыслительный процесс, но наткнулся на бобровую шапку. – Эт шо за чудо?!! А я-то думаю, чего это бошку так парит!

– Дык послу, да ещё и с отчеством, положено бобра носить, – отвёл смеющийся взгляд в сторону Геллер.

– Какой, к похмельному ляху, посол?!!! Меня князь куда послал? В Атлантиду, ни дна ей, ни покрышки!!! А к ампыратору ентому мы за онучами твоими двигаем. Никакое это не посольство! Так… неофициальный, хм тоже, визит. Мимо проходили, зашли, пива занесли, вместе и выпили. Всем ясно?!!

– Ясно, батька, – нестройным хором выразила согласие ватажка.

– И вообще… К ампиратору пущай принцессы ездят, а мы к Дыку в гости! А тебе, Вбана, лучше не мечтать о сей красотке. Такому цветочку и огород нужен соответствующий, не в обиду будет тебе сказано.

День тоже шёл, вслед за путниками, шел, шел и дошёл. Начало смеркаться, караван остановился на ночлег. Быстро и сноровисто поставили лёгкий шатер для принцессы, собрали дрова для костров, а Вбану со товарищи нарубили колючего кустарника. На удивленный взгляд Ивашки, вождь ответил коронной фразой Спеся:

– Случаи бывают разные.

Когда из черноты выглянули румяные щёчки первых звёзд, костры уже горели, люди поели и сейчас устраивались у огня, чтобы с пользой и весельем провести вечер. Волхв невольно посмотрел в сторону шатра и вздохнул. Алладин устроился у входа и явно собирался провести там всё время до утра. Жаль, парень собирался его расспросить о жизни, о девушках и вообще. Вбану собственноручно приготовил горячий напиток из коры какого-то дерева и, после одобрения атамана, налил всем желающим. Прихлебывая кисловатый отвар, волхв аккуратно раскладывал в памяти все впечатления, писать не было ни желания, ни возможности. Спесь негромко обсуждал со старшими и вождём очередность караулов. Ночной мрак, особо сгустившийся у костра, качнулся и выпустил на свет караванщика. Погладив свою бороду двумя руками, он поклонился и невысоким густым голосом спросил:

– О высокочтимые служители великого духа Авось и ты, воевода, чья кожа цвета ночи не может скрыть сияния белоснежной честности, позволите ли мне, скромному купцу, присоединиться к вашей беседе, полной похвальной бдительности и благоухания прямоты.

Несколько минут стояла оглушительная тишина, казалось, даже ветки в костре перестали потрескивать ожидая ответа атамана.

– Конечно, присаживайтесь, глубокоуважаемый…

– Ибн-Комод, так зовусь я от Йемена до Бейрута.

– Теперь так будут звать тебя и гораздо севернее, Ибн-Комод, – торжественно провозгласил Спесь и сам подал купцу чашу с отваром.

– Много слышал я о далеких и непроходимых лесах, где водятся удивительные звери и живут замечательные люди, только встретиться никак не удавалось. Теперь мне повезло и, смею надеяться, что вождь согласится наполнить кувшин моего любопытства чистейшей влагой своего рассказа.

На этот раз Спесь Федорович был настороже, тем более, и Синдбад вспомнился. Так что задержка на понимание была незаметной.

– Конечно, расскажу, о Родине всегда приятно вспомнить. Но с условием, что Ибн-Комод тоже откроет засовы своей памяти и усладит наш слух какой-либо историей. Молодых у нас много, а им всегда полезно послушать о других странах и народах.

Отпив из чаши, караванщик посмотрел на огонь и согласился:

– Молодым надо слушать про чужие страны, чтобы лучше понимать других.

Спесь Федорович приосанился и повёл речь не хуже какого-нибудь скальда. Ивашка тревожно обернулся – нет, показалось. Эйрика оставили около ладьи, Гриць попросил, сказал, чтобы дикие звери и люди не мешали. Но как воспевал отчизну Кудаглядов! До небес вздымались стройные деревья, и воздух из тех лесов можно было продавать на базарах по золотому за вздох. Небо терялось, смотря в голубизну озер, и само путалось, где кончалась вода и начиналось оно. Звенели морозы, и волки гонялись за путниками, чтобы сорвать с тех тулупы и валенки. Кружилась голова от женского пения, и мужи могучие смело выходили на кромешный бой, ибо разные бывают соседи, иных только дубьем в чувство и приведёшь. Тяжело, невыносимо тяжело уходить из тех мест, но тем радостнее возвращаться. И лучшее место это на всей земле, потому что именно там находится сердце этого мира. Где-то есть голова, где-то есть и желудок. А сердце и душа мира – у нас!

– А душа у нас широкая, – горделиво закончил Спесь и подлил гостю отвара.

– Надо, ой, надо у вас побывать, – согласился Ибн-Комод. – Погостить, ну и поторговать, конечно. Ведь именно у вас водятся страшные звери с восхитительно прекрасной шубкой, которая так нежно обвивает хрупкие плечики прелестниц.

– Почему страшные? – удивился Геллер, – Звери как звери, мелкие только.

– Не знаю, богатур, не знаю. Но только до сих пор вспоминают в городе Бейрут, как привезли белобородые люди меха на продажу. И какой-то негодяй, позорящий само звание купца, попытался обмануть их. Тогда они всем показали, как приходит этот пушистый зверёк, только они говорили, что он был полный. Город, конечно, отстроили, но память об этом осталась.

Отставив чашу, купец вновь погладил свою длинную бороду, прикрыл глаза и начал свой рассказ:

– Дошло до меня, о великий царь, что в городе Багдаде, где всё спокойно, жил очень мудрый падишах. В мудрости своей пронзил он ткань невежества острой иглой понимания и узрел истину. А в саду того падишаха росла прекрасная роза, плод его последней любви, очаровательная принцесса Жасмин. Когда вошла она в возраст, то на благоухание её со всех сторон света прилетели пчёлы-женихи. Жужжащим роем заполонили они парадный зал дворца, и только величие хозяина удерживало их жала в ножнах. Косые взгляды кидали они на соперников, и ладони их тискали эфесы ятаганов и мечей. Сильно тревожило это падишаха. Помнил он, конечно, сказку про хитроумного Улисса, который связал всех женихов нерушимой клятвой, но то ведь только сказка.

Ивашка открыл было рот, но получил толчок в бок и промолчал, недоуменно взглянув на Геллера. Тот приложил палец к губам.

– А надо сказать, что падишах давно уже сменил горячего скакуна молодости на степенного верблюда мудрости. И желал он не только прибавления в своём семействе, но и верного правителя своей державе. Но как найти его среди этих любителей сладкого? Принцесса была ему не помощница, томление терзало её грудь и застилало глаза. Никак не могла она рассмотреть в этой толпе того единственного, что заставит часто биться её сердечко. Понял отец, что нельзя предоставлять ей право выбора, потому что отвергнет она всех и в выражениях стесняться не будет. Острый, ох острый язычок был у любимейшей дочки падишаха Багдадского. И хоть любил он свою дочурку, но страну свою любил тоже. Позвал падишах на совет визиря и великого визиря тоже пригласил. Скрепив прореху в ткани понимания сверкающим швом разумения, великий падишах не смотрел на родовитость предков. Так что великий визирь был у него из Магриба и знатностью только немножечко уступал самому повелителю, а просто визирь был из окрестностей Багдада и отцом своим гордо называл простого водоноса. Обоих ценил повелитель за умные советы и верность себе. Долго судили и рядили советчики. Не выходили они из покоя Совета три дня и три ночи. Уже скрежетали клинки в ножнах, готовые нести смерть, как наконец-то объявили женихам волю повелителя.