Учитель для канарейки - Николас Мейер

— Моя консьержка! — рассмеялся Ришар, указывая на женщину своему партнеру. — С завтрашнего дня она будет отвечать за Большой левый ярус. Я подумал, что стоит сначала пригласить ее в оперу, хоть один раз в жизни, бедняжку.

Я вскочил за их спинами, как будто меня ударили в лоб молотком. Ну конечно! Его жертвой станет замена мадам Жири — и я ни на миг не сомневался, что ему прекрасно известно, кто это. У Ноубоди в каждой стене были уши.

Я быстро осмотрел зрителей, окружавших ничего не подозревающую консьержку. Все выглядело, как должно. Люди с обеих сторон от женщины, позади нее и спереди шушукались меж собой или проглядывали программки. Если где-нибудь не залег укрытый убийца с винтовкой, мне показалось, что она в безопасности. Я опустился в кресло.

Под разрозненные аплодисменты в яму спустилась первая скрипка, гобой издал «ля», и за ним последовали остальные инструменты.

Команда, управлявшая Каллиопой, тремя этажами ниже приглушила свет, и появился сам Леру, которого встретил теплый прием. Он поклонился, достал дирижерскую палочку и знакомо постучал — тап-тап-тап.

Все шло нормально. Первый акт имел большой успех. Великий Решке в роли Фауста тщился познать тайны жизни, и Плансон явился в роли Мефистофеля в яркой вспышке алого света сквозь люк, чтобы предложить ему сделку. Публика с восторгом требовала повторять арии на бис. Музыка Гуно, хоть и слишком слащавая, на мой вкус, была все-таки шагом вперед, по сравнению с Мейербером.

Мои компаньоны, к моему раздражению, не переставали тараторить вполголоса, как сороки, поздравляя себя по тысяче мелких поводов, не последним из которых было противостояние Призраку.

— Так и знал, что вся эта история — глупость, — благодушно шелестел Моншармен, его шепот, наверняка, был ясно слышен в ложах с обеих сторон.

— Совершенно пустое, — монотонным баском отвечал другой.

Я же прекрасно знал, что неприятности начнутся только во втором акте, когда появится Маргарита. Но я ошибся. Открывающий хор, знакомый настолько, что кажется, будто он существовал от начала времен, как и «Крысиная песня» Мефистофеля прошли отлично, и Плансон, ничего не скажешь, был в голосе. Ла Сорелли производила неплохое впечатление, играя роль, с которой публика в первую очередь связывала ее, и я и оглянуться не успел, как занавес опустился.

— Великолепно! Великолепно! — восклицали эти два идиота (Понелль был прав), вскакивая и аплодируя и, в то же время, отвешивая поклоны, словно имели какое-то отношение к постановке, от начала и до конца задуманной еще до их прихода.

Так что же, я ошибался? И я стал жертвой бесконечных суеверий и розыгрышей Оперы? Видит Бог, Уотсон, в той ситуации я только рад был бы обнаружить, что ошибаюсь. Стоило мне подумать об этом, и дышать стало легче. Но ведь кто-то украл Цезаря из-под носа двух конюхов, кто-то играл на органе, кто-то обрезал мою зеленую нить, кто-то смеялся над моей растерянностью — и бутафорский нож дона Хосе все-таки заело!

И что с того? — спрашивал я себя. Разве не мог какой-нибудь работник сцены перервать нить? Разве не мог один из конюхов сбежать с лошадью? Или не могла она сама забрести в какой-нибудь укромный уголок в этом настоящем подземном городе? Разве не мог смех, как и звуки органа, доноситься сверху и просто спуститься по одной из вентиляционных шахт, проводивших свежий воздух в конюшню?

Разве не мог клинок просто застрять?

Но куда делась веревка, на которой висел Жозеф Бюке? Ждало нас еще одно несчастье, или просто одна из своеобразных шуток Призрака?

Эти противоречивые размышления не оставляли меня в течение антракта, когда я прошел, следуя за консьержкой и ее компаньоном (бывшим, как выяснилось впоследствии, ее супругом) в фойе, где они получили бесплатные напитки — знак внимания со стороны нанимателя. Добрая женщина очевидно и мечтать не смела о таком счастье и пребывала в совершенном неведении, что я готов был мгновенно опрокинуть ее на землю, если бы только мне удалось уловить какое-нибудь подозрительное движение в ее сторону.

Но мои услуги не понадобились, и когда она направилась назад в партер, я вернулся в ложу № 5, прибыв туда раньше директоров. Они явились чуть позднее, держа в руках бокалы шампанского.

— Наслаждаетесь, Сигерсон? — поддел меня Моншармен. Он предложил мне бокал, полный маленьких пузырьков, который я, признаться, принял с благодарностью.

— Опера еще не закончена, пока не выступило сопрано, — заметил я.

Это замечание вызвало у них взрыв смеха. Зал погрузился в темноту, а они все покатывались со смеху и сыпали бородатыми анекдотами о полицейском, играющем на скрипке, развлекаясь за мой счет. Мне даже стало вдруг жалко служащих префектуры и даже Скотланд-Ярда, на которых население смотрит свысока и доводит их до беспомощной ярости, стоит им только допустить промах.

Вернулся Леру, встретив еще более громогласный прием, и начался третий акт.

Дальнейшее было невероятно настолько, что даже теперь, вспоминая об этих событиях, я недоверчиво покачиваю головой. Маргарита, то есть, Ла Сорелли, в своем саду начинает петь прелестную арию «Il était un roi de Thule»[52].

— Рибит!

Моншармен и Ришар переглянулись. Неужели мы действительно слышали кваканье жабы?

— Что это было? — прошептал Ришар.

Сорелли пыталась продолжать.

— РИБИТ!

На этот раз не могло быть никаких сомнений, более того — кваканье жабы доносилось изо рта Ла Сорелли!

Она все равно пыталась петь.

— Рибит!

На этот раз директора вскочили на ноги, а следом за ними — и я. Дива в ужасе зажала руками рот, как будто надеясь заглушить этот звук, но стоило ей убрать их:

— РИБИТ! РИБИТ!

— Что это значит, черт побери? — внятно и громко прокричал Моншармен.

Из публики, поначалу реагировавшей удивленными возгласами, теперь доносились насмешки.

— РИБИТ! РИБИТ! РИБИТ!

— У Ла Сорелли жаба в горле! — прокричал какой-то шутник с одного из балконов, и тут уже весь зал принялся смеяться и хлопать в ладоши.

— Дайте нам Дааэ! — прокричал другой, с Божьих мест[53].

— Дааэ! ДААЭ! — принялась скандировать толпа.

— Пойте, черт вас подери, пойте же! — крикнул Ришар несчастной, тогда как Моншармен нервно промокал лицо большим батистовым платком.

Униженное сопрано все еще не сдавалось. Она, как безумная, подавала знаки Леру, который бешено замахал на привставших членов оркестра, чтобы заняли свои места, и ария началась снова.

— РИБИТ, РИБИТ, РИБИТ, РИБИТ, РИБИТ!

— ДААЭ! ДААЭ! ДААЭ!

Несчастная больше не выдержала, и, все еще стискивая собственное горло, убежала со сцены под грохот аплодисментов, крики и презрительные насмешки.

— Катастрофа!

— Несчастье! — обменялись мнениями директора. — Пошлите же за Дааэ!

Занавес резко упал, но публика продолжала в унисон ритмично вызывать юное сопрано. Нам едва удавалось различить заглушенные крики и топот за занавесом.

Когда занавес поднялся, все увидела замену Ла Сорелли.

К этому моменту зрительный зал взбесился настолько, что ушло добрых полминуты на то, чтобы уговорить всех успокоиться, занять места и слушать.

Снова оркестр начал играть «Il était un roi de Thule». Мадемуазель Дааэ пела с самой простой и чистой экспрессией, словно она только что открыла для себя и эту музыку, и слова.

Молчание может быть разным, Уотсон, особенно, в театре. Бывает, молчание, полное внимания, бывает скучливое или враждебное, а бывает и восторженное молчание.

Именно такой тишиной встретили зрители электрическое выступление Кристин Дааэ. Я вынужден был признать, что хотя бы в одном отношении Никто был прав. Ла Сорелли на пике своих возможностей не могла ни в какое сравнение идти с этой девочкой. Ее искусство заставило потрясенно умолкнуть даже двух моих фигляров с оловянными ушами.

По завершении арии зрительный зал разразился восторженными восклицаниями. Они требовали выступления на бис, сразу же, и они его получили. И на этот раз она спела даже еще лучше.

С этого момента у Кристин не могло быть провала. Его исполнение становилось все лучше, и зал потрясенно следовал за ней. Я снова испустил вздох облегчения. Ноубоди, кто бы он ни был, просто решил устроить эксцентричный трюк. Конечно, Ла Сорелли ушла со сцены с позором, но никакого серьезного вреда никому не причинили.

Как оказалось, я ошибся в своих предположениях.

Мы добрались до прославленной арии «Драгоценности», которую мадемуазель Дааэ исполнила с таким артистизмом, что от последовавших аплодисментов и криков «браво» содрогнулось здание. Ей пришлось повторить арию еще раз, и реакция публики снова была оглушительна.

«Ее пение обрушит здание!» — вдруг услышал я замогильный шепот, так близко, что я почти ощутил ухом чье-то горячее дыхание. Признаюсь вам, Уотсон, у меня от этих слов волоски на шее встали дыбом.