Что такое буддизм? Как жить по принципам Будды - Стивен Бэчелор

Я прилетел в Лондон, провел несколько дней с матерью в Шропшире, затем сел в поезд до Девона. Община, в которой жил Роджер, располагалась на верхнем этаже Шарпхэм Хауса, особняка в стиле Палладио, выходящего на реку Дарт близ города Тотнес, известного в

Англии центра «альтернативного» жилья. В то время в общине было только пять человек, и они искали других желающих присоединиться к ним. Я встретился с Морисом Эшем, владельцем дома и соучредителем (вместе с его женой Рут) Фонда Шарпхэм, благотворительного просветительского общества, которое содержало общину. Меня воодушевил его дзэнский идеал сельской жизни, основанной на простоте и медитации; которая обеспечивала программа лекций, семинаров и коротких ретритов для всех, кто живет в близлежащих городах и деревнях. Ничего не было решено, но я покинул Шарпхэм увереный, что, если мы захотим присоединиться к общине, нам будут только рады.

Я возвратился в Швейцарию через Бордо, где я навестил мать и всю семью Сонгиль, затем сел в ночной поезд в Женеву. Я добирался до Ле Мон-Пелерин с тяжелым сердцем. За эти три года после отъезда в Корею я почти полностью потерял связь с Тхарпа Чолинг. Многие монахи и миряне, с которыми я учился у геше Рабтена, разъехались. Некоторые, как и я, покинули монастырь, чтобы практиковать более интенсивную медитацию; другие возвратились в университеты, чтобы продолжить светское образование; а некоторые, оставив монашеский сан, просто занимались обычной работой. Монастырь заполнился новыми, воодушевленными лицами. Я чувствовал себя призраком из прошлого.

Досточтимый Хельмут провел меня наверх, чтобы повидаться с геше Рабтеном, и мне сказали не задерживаться слишком долго, так как он был очень слаб. Геше сидел неподвижно на своей кровати. Он, казалось, не страдал от боли, но источал ужасную печаль, которая обострила чувство вины, которое я все еще испытывал от того, что покинул его. Казалось, он не был ни рад, ни раздосадован тем, что я вернулся. Ему было любопытно знать, как хорошо в корейском монастыре следовали монашеским правилам Винаи, установленным Буддой, какие сутры я изучал, но всячески избегал расспрашивать меня о медитативной практике Кусана Сынима. Он выглядел осунувшимся и утомленным. Когда я встал, чтобы выйти, он попросил меня подождать и взял небольшой непереплетенный текст из ящика его стола. Он объяснил, что это сборник из двенадцати стихов, составленных им в Дхарамсале во время ретрита в его хижине, к которому он позже добавил прозаический комментарий. Сборник назывался Песнь о глубоком видении. Он попросил, чтобы я перевел его на английский язык. Когда я преклонил колени, чтобы взять его, он положил руку на мою голову в знак благословения. «Ах, Джампа Табке [мое тибетское имя]», – вздохнул он. Я оставил комнату, не надеясь увидеть его снова.

Последние месяцы в Корее я потратил на завершение работы над книгой, в которой излагается учение Кусана Сынима. Сонгиль разыскала несколько старых магнитофонных записей его лекций о Десяти изображениях быка (классической серии рисунков, представляющих практику дзэн-буддизма), и я расшифровывал их. Уэзерхил Букс, уважаемое токийское издательство книг по восточноазиатской культуре и религии, согласилось опубликовать книгу под заголовком Корейский путь дзэн. Издательство в Сеуле также обратилось ко мне с предложением написать небольшую книгу по тибетскому буддизму для перевода на корейский язык, которую я сумел закончить той осенью. После церемонии в честь первой годовщины смерти Кусана Сынима 16 декабря Сонгиль и я оставили Корею. Мне был тридцать один год, и я монашествовал в течение чуть более десяти лет. Теперь эта фаза моей жизни закончилась.

Часть вторая Мирянин

7. Буддийский неудачник (II)

4 ЯНВАРЯ 1985 года. У меня все еще был паспорт с вклеенной фотографией улыбающегося монаха, с загнувшимися уголками и меткой о выезде с Британской территории – Гонконга. Поезд, отделанный деревянными панелями, трясся и бряцал, пока мы добирались от станции Коулун до границы Китайской Народной Республики. Когда я не разглядывал за окнами потертые здания, стоящие вдоль дороги и едва различимые сквозь туман, я обращал свой взор на Сонгиль – или «Мартину», как она теперь просила себя называть, – сидевшую напротив меня. Наши колени сталкивались каждый раз, когда поезд проезжал очередную стрелку.

После отъезда из Сунгвангса мы совершили перелет из Сеула в Гонконг. Прежде чем возвратиться в Европу, мы хотели посетить монастыри Южного Китая, где традиция чань-буддизма (дзэна) впервые появилась во времена династии Тан (618–907 гг. н. э.). В свете информации о разрушениях в ходе «культурной революции», нам было любопытно, сохранились ли эти места. Во время ожидания виз в насквозь продуваемом коридоре в китайском посольстве до нас дошел слух, что власти недавно признали Лхасу «открытым городом»; это означало, что теперь можно было отправиться туда в качестве обычных путешественников. Когда мы спросили чиновников в посольстве, могли бы мы отправиться в Тибет, они покачали головами и посоветовали навести справки, когда мы прибудем в Китай. Мы выразили желание заключить брак в гонконгском здании муниципалитета, затем сели в поезд в Гуанчжоу (Кантон).

Гуанчжоу оказался мрачным городом. Краска на когда-то величественных зданиях докоммунистических времен облезла и пошла пузырями, повсюду на стенах были черные пятна грязи. В начале января было холодно и сыро. Люди бродили по улицам, завернувшись в темные плащи, в шляпах с наушниками, то появляясь, то вновь растворяясь в низко стелющемся тумане, в котором ощущался резкий запах угольной пыли. Местные жители, казалось, постоянно курили самокрутки или бесконечно лузгали семечки. Им также доставляло особое удовольствие громко отхаркиваться и плевать на землю. Китай походил на Индию, только в черно-белом цвете. Бедность и нищета, монотонность которых не прерывалась ни пятнами цвета, ни взрывами смеха, ни звоном храмовых колоколов. Хотя попрошаек не было. Немногие магазины, в которые мы заходили, были по большей части пусты, но люди казались сытыми и хорошо одетыми.

Сначала мы отправились в Наньхуаси, храм шестого патриарха чань, Хуэйнэна, к которому восходят все нынешние линии передачи дзэн. Именно здесь Хуэй-нэн спросил молодого монаха Хуэйдзяна: «Что есть эта вещь и как она здесь возникла?», – таким образом положив начало вопроса «Что это?», который я почти четыре года задавал себе в Корее. Наньхуа был потрепан временем, но в удивительно хорошем состоянии. Здесь жили около пятидесяти монахов в длинных, изодранных черных рясах. Идущие непрекращающимся потоком миряне распевали мантры и подносили благовония святыням. Нетленное тело Хуэйнэна в сидящей позе, покрытое блестящим черным лаком, с одним вытаращенным глазом, который смотрел искоса вниз на нас, все еще располагалось в Зале Патриархов в задней части храма.

Мы сели в автобус до близлежащего монастыря одного из последних великих мастеров чань династии Тан – Юньмэня. Юньмэнь прославился своим дзэном «одного слова». Когда его спросили: «Какое самое высшее учение Будды?» – он ответил: «Правильное утверждение». В другой раз он ответил: «Пирожок». Я восхищался его прямотой. Монастырь лежал в значительной степени в руинах. Когда мы пробирались по обвалившейся каменной кладке, было ясно, что его разграбили и разрушили. Разбитый колокол и фрагменты большого металлического Будды были с уважением помещены на небольшом расчищенном участке, но во всем остальном место казалось полностью заброшенным. Затем в полуразрушенном дверном проеме появился пожилой монах. Он представился досточтимым Фо Юанем, наставником. Его совершенно не смущали разрушения, и он повел нас на экскурсию по валунам, показывая, где были святыни, зал для медитации и кельи монахов, как если бы их физическое отсутствие было только временным неудобством.

Досточтимый Фо Юань посоветовал нам посетить Ченьдзю-си, монастырь на горе Юнь-чю в провинции Цзянси, недалеко от города Наньчана. Автобус довез нас до глухой деревни. Местные жители показали на затянутую туманом гору и сказали нам, что это и есть место, где жили монахи. Когда мы поднимались по окруженной бамбуком дороге, взбирающейся по склону, начал падать снег. Позади нас плелся фургон, полный улыбающихся монахов, которые предложили нам подняться на вершину, где лежал монастырь, окруженный пахотным полями. Будучи стертым с лица земли в 1960-х, Ченьдзю-си был теперь совершенно новым комплексом богато украшенных зданий и храмов, некоторые из которых все еще находились на стадии строительства.

Нас отвели к мастеру чань досточтимому Лан Яо. Это был высокий, почтенный человек, сурово предложивший нам следовать за ним. Он повел нас через низкий дверной проем в затемненное помещение. Когда наши глаза привыкли к сумраку, мы увидели приблизительно сорок монахов, сидевших в медитации на высокой платформе из грубой древесины, которой были отделаны и стены зала. Это были старики, небритые, высохшие, одетые в заплатанные платья и рясы. Некоторые потягивали чай из чаш. Угостив нас бульоном из грубого риса и грибов, монахи отвезли нас на фургоне до ближайшей железнодорожной станции с краткой остановкой в отделении полиции, где мы дали объяснение по поводу целей нашего приезда. Монахи нервничали. Они могли получить выговор или того хуже, если бы позволили нам остаться у них еще подольше.