Правонарушительницы. Женская преступность и криминология в России (1880-1930) - Шэрон Ковальски

или проблемы, связанные с преступностью. В каждом кружке рассматривался свой особый вопрос, на это отводилось несколько месяцев, после чего результаты докладывались в Кабинет и начиналась работа над новым предметом. Кружки много внимания уделяли практическим аспектам судебной политики и методам дознания, но целый ряд кружков рассматривал вопросы уголовной психологии и психиатрии, а также изучал, помимо прочего, сексуальную жизнь, алкоголизм, гипноз, самоубийства, преступность среди несовершеннолетних, евгенику и иные предметы[113]. Практическая направленность Ленинградского кабинета как судебной организации, равно как и то, что во главе его стоял психиатр Оршанский — руководитель Диагностического института, — приводили к тому, что, помимо прояснения применения юридических кодексов, он также занимался нуждами судов, особенно в части определения психиатрической вменяемости преступников и вынесения наиболее эффективных приговоров отдельным лицам с учетом их душевного здоровья. В вопросе отношения к преступникам Ленинградский кабинет придерживался однозначно психиатрической ориентации.

Создание криминологических кабинетов в Саратове, Москве и Ленинграде свидетельствует о том, что в период НЭПа сложилась атмосфера относительной свободы, у местных специалистов появилась возможность разрабатывать практические подходы к преступному поведению, а региональные юридические и административные органы стали проявлять отчетливый интерес к изучению преступности и преступников[114]. Эти ранние организации, по большому счету, воплощали в себе интересы, приоритеты и подходы тех лиц, которые стали их создателями. В первые бурные годы существования советской власти государственные органы прежде всего были озабочены тем, как управляться со все растущим числом правонарушителей, наводнивших суды и тюрьмы, а отнюдь не разработкой новых «советских» криминологических теорий. Соответственно, специалисты, работавшие в криминологических организациях ранних лет, делали упор на практические вопросы и на отдельных преступников, в надежде понять, какие мотивы ими движут и как лучше всего пресекать преступное поведение — во многих случаях речь шла о претворении в жизнь идей, которые были предложены профессионалами еще до революции. Что касается взглядов и ориентации, эти специалисты заложили основы будущих исследований преступности в раннесоветский период, обусловив как их масштаб, так и направленность.

Особое внимание специалистов к личности преступника отражает в себе значительное влияние новых открытий западной криминальной психиатрии на российскую криминологию[115]. Исследования психиатров оказались крайне полезны для рассмотрения поведения и реакций любого человека, а преступники были идеальными (в силу своего содержания взаперти) объектами таких исследований. По мнению этих специалистов, изучение личности и побуждений отдельного правонарушителя помогало, помимо прочего, разработать конкретные коррективные меры и действия, которые государство может предпринять с целью снижения уровня преступности. Действительно, активное участие психиатров в создании первых институтов и кабинетов свидетельствует о целенаправленных усилиях по развитию психиатрической и судебно-медицинской экспертизы, а также о попытке донести эти специализированные сведения до судов и тюрем[116]. Соответственно, ранние криминологические организация служили практическим нуждам местных и региональных органов власти, одновременно обеспечивая специалистам возможность осуществления научной деятельности.

Что касается специалистов-криминологов на местах, психиатрическое изучение преступников не вступало в противоречие с общественно-экономической ориентацией советской идеологии. Сделав экономику центральной опорой своих задач по искоренению эксплуатации пролетариата, большевики выдвинули на первый план экономические и материальные соображения, причем этот идеологический постулат проник во все сферы советской жизни. Хотя в годы НЭПа социалистическое переустройство страны несколько замедлилось ради общего оздоровления экономики, государство не оставляло попыток переустроить быт, культуру и общественные отношения в соответствии со своими идеологическими догмами[117]. Для криминологов подобная направленность означала, что они обязаны давать преступности общественно-экономические объяснения. Такой подход вполне устраивал представителей левого крыла, которые толковали преступность в социологическом ключе; привлекательным он показался и тем, кто использовал в своих исследованиях психологический подход. Один автор отметил:

Мы стоим на почве научного детерминизма <…> считая, что каждый наш шаг, каждая мысль является результатом сложного взаимодействия влияний, социальных и биологических, на наш организм — мы не можем, конечно, смотреть на преступника, как на носителя свободной злой воли (точка зрения классической школы уголовного права), а видим в нем, в его личности и поступках, продукт среды, условий индивидуального развития и т. д., что в сумме обусловливается, конечно, существующими общественноэкономическими отношениями [Изучение 1925: 3].

Для этих специалистов исследования личности преступника были равнозначны исследованиям его общественно-экономического положения — и неотделимы от последних.

Профессионалы, работавшие в криминологических кабинетах раннего периода, утверждали, что к искоренению преступности можно прийти только через понимание взаимоотношений между отдельной преступной личностью и общественно-экономическими условиями. Дистанцируясь от теорий Ломброзо об антропометрии и прирожденных преступниках, они, тем не менее, подчеркивали важность индивидуального психологического подхода к преступнику, поскольку только таким образом можно было прояснить его реакцию на окружение; кроме того, они утверждали, что изучение одного без другого невозможно. Связь между общественно-экономическим и психологическим сделалась особо значимой, когда криминологи сосредоточили свое внимание на женщинах-правонарушительницах. Например, А. С. Звоницкая, юрист, сотрудница киевского Института народного хозяйства, подчеркивала необходимость сочетания в криминологических исследованиях как биологического, так и социологического подхода. Звоницкая определяла преступления как антиобщественные проявления, которые при этом «неизбежно являются кореллятом нормального типичного склада социальной жизни». Только через анализ этих взаимоотношений можно осмыслить понятие преступления «как социального потрясения, произведенного резкими отклонениями в деятельности отдельной личности» [Звоницкая 1924: 82-83]. «Преступность, как социальная патология, неизбежно кореллятивна социальной норме», продолжала она:

Все эти типичные случаи эмоциональной травмы говорят необыкновенно ярко о значении в них социальных переживаний, неразрывно связанных с конкретными условиями социальной среды. Даже там, где, например, кражи имеют непосредственную связь с неправильно стимулированной сексуальностью, связующим эмоциональным звеном является момент тайны и стыда — момент социального, а не биологического. Момент социальной составляющей, переплетающейся в своем конкретном виде с конкретной психофизической организацией, чрезвычайно рельефен в эмоциональных конфликтах [Звоницкая 1924: 91, 77].

Звоницкая считала, что только через понимание криминальной психологии женщин-преступниц и при учете их физиологии можно прояснить, какие специфические социологические факторы приводят к преступлению.

Для Е. К. Краснушкина, психиатра, участвовавшего в работе Московского кабинета, психологическое состояние преступников было неотделимо от общественно-экономических условий. Краснушкин считал, что типичный криминолог — это дореволюционный специалист, принявший советскую систему. Он родился в 1885 году, получил диплом врача в 1910‑м, а в послереволюционные годы быстро стал одним из ведущих психиатров и судебно-медицинских экспертов. В 1921 году он участвовал в создании Центрального института судебной психиатрии имени Сербского и преподавал судебную психиатрию в МГУ С 1919 по 1931 год Краснушкин являлся штатным психиатром московских тюрем, работая там как представитель московского горздравотдела. В этой должности он имел доступ к заключенным, среди которых проводил психиатрические исследования, в том же качестве сыграл ведущую роль в создании и