Ночь Веды - Раиса Крапп

Все находило отзвук в Алене, каждое звучание свой отклик рождало — и пело все в ней, заполоняя волшебными симфониями, вознося на самой высокой ликующей волне.

Алена себя не видела, — может, оно и к лучшему. Внутри, в душе еще оставалась она сросшейся с людьми, с Лебяжьим, с околицей деревенской, с крынкой парного молока в материных руках… А облик ее… была ли то все еще Алена? Кожа ее атласом отливала, и стала такой же бархатисто-гладкой. Светилась толи солнечным отблеском, толи собственным светом. Кудри сделались изобильны и длинны, пышным огненным плащом спускались по спине и груди. Глаза лучисто сияли, и казалось, будто временами исходят от них лучи, как от невиданных роскошных изумрудов самоцветных. Улыбка вспыхивала ровным рядом крупных жемчугов и дорогого стоила — особым светом освещалось пространство, и преисполнялось радости все сущее, на что тот свет проливался. Смех Аленин уже не был самозабвенно заливистым, как прежде, а рассыпался негромким хрустальным перезвоном, волшебного очарования полон.

Все в Алене ожиданием звенело. Трепетным ожиданием встречи. Обещание и предвестие ее было во всех голосах, во всех хорах и мелодиях. Слышала Алена, как то тише, то громче проступали одни слова, на разный манер звучащие: «Веда! Веда идет! Наша Веда!»

Откуда-то знала Алена, что встреча эта случится в полночь, что идти ей к тому часу полуночному сквозь день, сквозь чудеса и открытия. Но не просто дивиться на них да забавляться, — а отозваться на них открытиями в себе самой, стать достойной высокой встречи…

Возвышение души Алениной во всем сказывалось, даже в движениях ее — они стали просторны и грациозны, как взмах птичьего крыла, как изгиб лебединой шеи, как вольные игры ветра с полевым ковылем. И когда почувствовала Алена, что платье мешает, стесняет тело ее, не раздумывая скинула его в траву, как стряхнула…

Глава двадцать первая

про крючок-тройник, самим дьяволом Ярину посланный

Солнышко уже высоко стояло, когда Антипка малахольный, один из дружков-приятелей Яриновых, ехал верши вдоль улицы деревенской и натянул поводья против дома Ярина.

— Эй, Ярин! Дома ты? Выдь-ко, слышь!

Во дворе, высоким забором скрытом, взлаяли собаки, но быстро умолкли, едва хозяин цыкнул на них. Сбоку больших двустворчатых ворот открылась глухая калитка, и вышел Ярин, спросил недовольно:

— Ну? Чего надо?

— Глянь-ко!

Антипка на кнуте протянул Ярину тряпичный узелок.

— Какого дьявола ты мне в рожу тряпкой тычешь?! — Ярин последнее время будто ужаленный ходил, каждое слово в гнев его вводило. Так что дружки вроде и избегать его стали, да он сам их находил, — видать, одному-то вовсе тошно становилось.

— Ну что ты лаешься без дела? — обиделся Антипка. — Лучше глаза разуй то Аленки одежки.

— С берега что ль утянул? — чуть повеселел Ярин.

— Да вот про то и речь, что ни с какого ни с берега! Корова наша вчерась со стадом домой не вернулась, ну матка ни свет, ни заря и выгнала меня пошукать ее. Ладно, думаю, обегу круг деревни. Ну и кемарю себе в седле. Думаю прилечь где под куст. И ровно в бок кто пихнул. Глаза открыл, гляжу, куда эт нелегкая занесла. Тут-то и заприметил — навроде лохмотьев горка в траве виднеется. Интерес разобрал — подъехал, кнутом поддел… Ну и — вот, надумал тебе рассказать.

— А саму-то Аленку видал?

— Не, и близко никого не было. Я поглядел.

Маленько переврал Антипка, как оно на деле было. Как разглядел он, что не лохмотья с травы поднял, а сарафан девичий да рубашку, сильно-то не обдумав, по шкодливости натуры своей, сунул их под луку. И на тот момент пришло вдруг в голову — одежка-то Аленина! Изо всех девок у ней только такой сарафан был, чистого небесного цвету. И вот тут напал на Антипку страх, и так-то ему одиноко да жутко стало посереди пустого луга. Показалось ни с того, ни с сего, что затаился кто-то невидимый в этой тишине и пустоте и глядит на него, на Антипку. Боясь в сторону глазами рыскнуть, голову в плечи втянув, нахлестывал Антипка коня, торопясь к деревне, к людям. Потом уж, недалеко от околицы разумная мысль явилась, что не надо бы одежу брать. Да ввиду деревни выбрасывать тоже поздно уж было. Вот так и надумал избавиться от нее — Ярину спихнуть.

— Чудеса! — хмыкнул Ярин, комкая в кулаке тонкую рубашонку. — Поглядим, может, как нагишом домой красться будет?

— Ох, друже, да не связывался бы ты с нею. Ведь как есть — ведьмачка. Старуха, видать, обучила ее своим премудростям. Та много чего знала. Моя бабка сказывала, на отшибе-то она не сама жилье себе определила. Она еще в девках была, когда люди ее с деревни погнали, не схотели боле рядом с ней жить. Надоело причуды ее терпеть. Да мимо нее ни одна свадьба проехать не могла — кони, как вкопанные вставали против ейного домишка! Коров портила, молоко по ночам на землю сдаивала, и коней мучила — гривы им путала. Лошаденки бедные так бились, что к утру в мыле все были.

— Да ладно тебе бабьи сказки пересказывать! — прервал его Ярин.

— Ничего не сказки! Моя бабка и сама немало в чем разбирается, знает…

— Михася с Филькой не видал?

— Не-а. Поди-ка спят еще.

— А брат дома?

— А куда он денется? Мать растолкать его не могла, за меня взялась.

— Приходите к нашей риге.

«Не связывайся!» — невесело хмыкнул Ярин. Оно бы хорошо, не связываться-то. Да, видать, поздно назад оглядываться, отступное искать. С последней встречи с Аленой тянуло душу у Ярина, не было ему покою ни днем и ни ночью. Он боле и не жил, вроде, а деньки отсчитывал опять. Только ежели в прошлый раз он Ивановы дни считал — сколь пастуху жизни осталось, то теперь — свои, драгоценные шли наперечет. По первому времени жуть его не отпускала, разум затмила. Потом так устал он от боязни своей, что стал мечтать, чтоб поскорее сталось все, чему случиться должно. Потом злиться начал, и питаемая злобой да гордыней, закопошилась в Ярине глухая ненависть, заструилась черным дурманом.

«Ловка ведьмачка! Эк, сколь страху нагнала на пустом месте! Да ведь не всесильна ты, тоже изъяны имеешь. Ваньку-то прокараулила!»

Ярин сам перед собой бодрился, глубоко-глубоко упрятав знание, что нет, не на «пустом месте». Но правда и то, что не всесильна. Значит, потягаться можно, а там и поглядеть, — кто кого. Только состязание не забавы ради будет. И ежели не одолеет он ведьмачку, значит — она его. И жил Ярин теперь одной только думой — где слабину Аленину углядеть. Мысль про одежки на пустом лугу зацепилась в нем, как крючок-тройник. Пустой тот крючок или нет, этого Ярин еще не знал, и зачем дружков позвал в ригу — на обычное место их сборищ, тоже пока не ведал.