Дама Тулуза - Елена Хаецкая

Бароны молчали.

– А льва моего видим? – вдруг спросил Симон.

– Что? – вырвалось у Гюи. Он не вполне понимал, куда клонит брат.

Симон широко, недобро улыбнулся.

– Да то, что лев мой голоден. Сделался как этот Жеан, тощий да жалкий… А вы не хотите его накормить, мессиры, – проговорил Симон, постепенно разогревая себя. Он был полон темной силы и хорошо управлялся с нею. Медленно обводил глазами собравшихся, будто и их хотел запалить своей голодной яростью.

– И то правда, – сказал, засмеявшись, буйный Фуко де Берзи. – Что мы тут сидим без толку? Накормим бедного зверя, да так, чтоб у него из-под хвоста полезло.

И начал говорить о штурме. Предлагал навалиться всей силой и…

Симон прибавил:

– Мы не можем отдать Раймончику Ламберта. Даже если, вызволяя его, потеряем больше людей, чем спасем.

А Жеана отпустили – нечего ему тут больше делать.

15 августа

Шесть дней на то, чтобы спасти Ламберта. Один из этих шести потратили, разбивая сухую землю и таская бревна – сооружали внешнее укрепление перед палисадом лагеря. Как раз напротив тех ворот Бокера, что назывались Винными.

Рамонет глядел, как потеют франки, усмехался. Крепко, видать, его, Рамонета, боятся, если свой лагерь решили еще редутом усилить.

А Симон знал, что Рамонет усмехается, и веселился от души. Ибо не из страха возводил редут, а для отвода глаз.

И вот наступает утро, и Симон скрывается за валом против Винных ворот. У Симона большой отряд. Он ждет.

А Фуко – тот дорвался: с гиканьем, шумом, увлекая за собой горстку храбрецов, несется к воротам Святого Креста. С ним, грохоча, мчит телега с камнями и тяжелыми бревнами. Ее толкают сзади и, разогнав хорошенько, пускают. Телега бьет о палисад и заваливает его. Следом катит черепаха, несущая в своем чреве таран. Берзи прорывается к воротам Святого Креста и начинает бить в них тараном.

Как ошпаренные, выскакивают из города бокерцы. Из Винных ворот, конечно. И хотят ударить по Фуко.

И тут на них из засады бросается Симон.

Битва закипает сразу в двух местах.

И день остановился, бесконечный и яркий, как картинки в часослове. Красные древки копий – будто нарочно их выкрасили. Лошади спотыкаются о завалы тел. С кольев свисают кишки. Крик и вонь, звон металла и стон земли.

Остановились, когда стало темно, – будто ото сна очнулись. Симона отбросили к самому палисаду его лагеря, вынудили отступить и скрыться, но штурмовать не захотели, ушли в Бокер.

В лагере разило, как на бойне. Посреди палаток, где было свободное место, запалили факелы. Стаскивали туда раненых. Медикусы помыкали баронскими оруженосцами и разоряли припасы, бесконечно требуя овечьего жира, меда, чеснока.

Между медикусами сновали монахи и те из рыцарей, кто не хуже костоправов умел промывать раны и накладывать повязки.

Симон крепко спал в своей палатке.

– Мессир!..

Монах. В руке, окровавленной по локоть, – горящий факел.

Симон сел, сердито уставился на него.

– Что случилось?

– Пленный. Он ранен.

– Ну так добейте его, – сказал Симон. – Я спать хочу.

Но от этого монаха за здорово живешь не отделаться. Он настырен и неуступчив. Он не желает отдавать на расправу католика.

– С чего вы взяли, что он католик? – спрашивает Симон. Зевает душераздирающе.

– Вы должны остановить ваших людей, мессир, – говорит монах. – Они хотят предать его мучительной смерти. Они хотят… в отместку за поражение…

Монах говорит еще что-то. Сонная тяжесть тянет Монфора к земле. Со стоном он поднимается на ноги.

– Где этот ваш католик?

Монах обрадованно тащит Симона за собой. Граф спотыкается.

– Что он говорит? – спрашивает Симон.

Монах объясняет, что пленный ничего не говорит, только кровью плюется.

Среди раненых и вправду лежал кровавый куль, перехваченный веревкой. Дергался, всхлипывал.

Симон подошел поближе. Велел монаху перевернуть пленного на спину и посветить.

Оказался пленный молод. Был светловолос, лицом неинтересен – некрасив и мелок. Однако что-то знакомое померещилось в нем Симону. Ибо многих баронов в Лангедоке знал он и прежде, и не все с ним враждовали насмерть.

Пока что Симон сказал:

– Сними с него веревки и перевяжи его раны.

Когда это было сделано, Симон уселся рядом с пленным. Спросил, как того зовут, чтобы знать, каким именем отметить могилу.

Белобрысый и бровью не повел, назвался охотно:

– Понс де Мондрагон, иначе – Понс с Драконьей Горки, мессен.

И напиться попросил.

Монах ему воды по симонову знаку дал. Симон подождал, пока Понс перестанет захлебываться.

– Драгонет с Драконьей Горки – не родич ли твой? – спросил Понса граф Симон.

Понс радостно отвечал, что граф Монфор говорит чистую правду. Драгонет – старший его брат и рыцарь великих достоинств. И всем ведомо, что доблестен он, верен слову, с бедными щедр (хоть и сам небогат), к побежденным милостив, с победителями учтив и…

Симон хмыкнул.

– Помню твоего брата. Драгонет. А как его настоящее имя?

– Гийом.

– Что же, Понс, твой брат Гийом тоже против меня воюет?

– Да кто же из благородных и верных рыцарей против вас нынче не воюет? – отвечал простодушный Понс.

Симон сперва хотел прогневаться, да поневоле рассмеялся. Жаль было бы убить этого Понса.

– В прежние времена у меня не было ссор с твоим старшим братом, – молвил он Понсу.

– В те времена вы, мессен, были в Лангедоке единственным сюзереном, – пояснил Понс охотно. – Но нынче все переменилось. Ведь вернулся наш прежний граф, наш Раймон. Как же нам не отстаивать наследие его, коли он исконный наш владетель?

– Ваш Рамонет режет пленных на куски, – задумчиво сказал Симон.

Тут беспечный Понс вдруг озаботился, устремил на Симона тревожный взгляд.

А Симон это заметил и рассмеялся.

– Вот ты, Понс, сейчас в моей власти и, как я погляжу, не очень-то боишься.

– Нет, – сказал Понс, – я боюсь.

Он и вправду испугался. Даже губы побелели.

Симон смотрел в темноту, туда, где был Бокер. На стенах еще тлел расклеванный воронами труп франкского рыцаря. Худо Симону было.

– Не стану я тебя на куски резать, Понс, – сказал Симон, наконец.

– Благодарю.

Это Понс от всей души произнес.

– А вместо этого отпущу тебя в Бокер, – продолжал Симон. – Вижу я, что раны твои несерьезны и завтра уже сможешь уйти.

Понс призадумался.

– Для чего вы меня хотите отпустить, мессен? – спросил он. – Я ведь никакого слова вам не давал

– Хочу воспользоваться тем расположением, какое было прежде между мной и твоим братом. Скажи ему, как я обошелся с тобой, и передай вот что: пусть устроит мне встречу с Рамонетом, сыном Раймона.

Понс нахмурился.

– Не возьму я в толк, мессен, чего вы добиваетесь.

– Тебе не нужно ничего брать в толк. Передай Гийому мои слова. Ради этого я оставляю тебе твою жизнь, не то висеть тебе посреди моего лагеря вниз головой.

Поднялся, оставив Понса в смущении, и ушел в свою палатку.

А Понс подумал-подумал и безмятежно заснул. И во сне ему грезились красивые птицы.

Весть из Тулузы от сенешаля Жервэ была такая: едва прослышав о приближении прежнего графа, Раймона, забеспокоился город, прокатились по нему разные слухи. Все кругом шушукаются и перешептываются – прикидывают, как ловчее перекинуться от Монфора под руку изгнанного тулузского графа. Тем более сейчас подходящее время, считают смутьяны, что Симон от Тулузы в отдалении. Завяз в Бокерской осаде и не скоро выберется. Если вообще выберется. А молодой Рамонет сделался ныне средоточием всех надежд и упований…

Симон этой вестью со своими баронами поделился. И спросил их: что бы они ему предложили?

Молчание прихлопнуло симоновых баронов вместе с Симоном, как крышка гроба. Только слышно было, как за пологом палатки конюх негромко уговаривает лошадь: «хорошая моя… хорошая моя…»

Наконец Гюи, брат Симона, сказал:

– Будто вы сами, мессир, ответа не знаете. Тринадцать седмиц мы стоим под стенами Бокера и всякий день боимся не увидеть наутро знамени на донжоне. Нужно снимать осаду и возвращаться в Тулузу. Иначе потеряем и Ламберта, и вашу столицу…

– Хорошо, – сказал Симон.

Устроить переговоры для Симона взялся Драгонет с Драконьей Горки. Явился по зову, полученному через своего младшего брата Понса (Монфор действительно отпустил того в Бокер, как и обещал).

Был этот Драгонет невзрачный, малого роста хромец, в улыбке двух передних зубов не хватает. Но Симон знал ему цену: боец этот Драгонет очень хороший. За то и был Дракончиком прозван.

Завидев Симона, склонился перед ним Гийом-Драгонет и от души поблагодарил за младшего брата: что не повесили, не разрезали на куски, не содрали кожу и так далее.

Симон выслушал, невесело усмехаясь. Спросил невпопад:

– А что, пленные, каких Рамонет ваш взял, – они уже все мертвы?