Ацтеки. Воинственные подданные Монтесумы - Жак Сустель

Простолюдины

Ацтекское слово масеуалли (множественное число – масеуальтин) означало в XVI веке любого человека, который не принадлежал ни к одному из социальных слоев, о которых шла речь, но который, тем не менее, не был рабом. Это были «простые люди», или «плебеи», как часто переводили это слово испанцы. Оказывается, вначале это слово обозначало просто «работяга». Оно происходит от слова масеуало («работать, чтобы получить по заслугам»), из которого появилось слово масеуалицтли, которое означает не буквально «работа», а «действие с целью получить по заслугам». Это же самое слово использовали для описания танцев, которые исполнялись перед изображениями богов, чтобы заслужить их благосклонность. Очевидно, что это слово не несло в себе уничижительного смысла. Литература полна примеров, когда слово масеуальтин означает просто «люди» без каких-либо намеков на более низкое положение. И все же, несомненно, со временем это слово приобрело несколько презрительное звучание: считалось, что масеуалли – это синоним грубости. Масеуаллатоа означало «грубо разговаривать», а масеуальтик означало «вульгарный».

В огромном городе, хотя там и могло быть несколько тысяч чиновников, купцов и ремесленников, число масеуальтин было значительно больше – это было огромное большинство населения. Они были полноправными гражданами, членами племени и жителями квартала, но на них лежали определенные обязанности, которых им было не избежать. Их положение может наилучшим образом проиллюстрировать перечень их прав и соответствующих обязанностей.

Как мексиканец и член кальпулли Теночтитлана или Тлателолько, масеуалли имел право на пожизненное владение участком, где он построил свой дом, и на клочок земли, которую он обрабатывал. Его дети могли ходить в местную школу. Он и его семья, по традиции, принимали участие во всех церемониях своего района и города; а когда власти раздавали пищу и одежду, он имел свою долю. Если он был смел и умен, он мог подняться выше, стать богатым и пользоваться уважением. Он имел право голоса при выборе местных вождей, хотя в конечном счете их назначение зависело от императора.

Но пока он оставался простолюдином, и, если он не делал ничего, чтобы отличиться, в первые годы жизни в своем мирке ему надлежало выполнять тяжелые повинности. Для начала существовала воинская служба, хотя ни один мексиканец не считал ее бременем, а скорее честью и религиозным ритуалом. Далее масеуалли попадал в списки городских чиновников, и в любое время его могли призвать на общественные работы: уборку, ремонт, строительство дорог, мостов и храмов. Если во дворце нуждались в воде или дровах для очагов, немедленно посылали рабочую команду из масеуальтин. Более того, от масеуалли требовалось платить налоги, которые в каждом районе собирал его глава и совет старейшин, а чиновники надзирали за их уплатой.

И все же надо признать, что по сравнению с масеуальтин подвластных городов или – что еще заметнее – сельской местности масеуалли любого из трех объединенных городов: Мехико, Тецкоко и Тлателолько, – возглавлявших империю, находился в привилегированном положении. Он платил налоги, но, с другой стороны, они в значительной степени компенсировались его долей при раздаче одежды и продовольствия (подобно подачкам в Древнем Риме), которая обеспечивалась податями с провинций. Он принадлежал к племени, занимавшему главенствующее положение, и извлекал выгоду из этого: платили те, кто жил в провинциях. Именно крестьянин с его неграмотной речью и простыми манерами был настоящим простолюдином. Именно его труд требовался всегда, именно его урожай всегда облагался налогом. На его плечах лежало все бремя социальной надстройки. И тем не менее это население из свободных людей в городах и сельской местности имело статус не без известной доли достоинства, каким бы скромным он ни был. Этот статус, более того, не препятствовал ни одному человеку подняться над общим уровнем, если его личная храбрость или везение позволяли ему сделать это. Никто не мог ни отнять у масеуалли землю, которую он обрабатывал, ни изгнать его из его кальпулли, разве что это было наказанием за преступления или серьезные проступки. За исключением природных бедствий или войны, он не подвергался риску голода или риску умереть вдали от своего привычного окружения, соседей и богов.

Что же касается шансов на успех и улучшение своего положения, то мы уже видели, что они были весьма значительны: служба в армии и менее доступная карьера жреца могли привести к наивысшим должностям. А необходимость охранять какое-нибудь высокопоставленное лицо открывала путь к огромному количеству профессий, менее блестящих – да, но все же уважаемых и, несомненно, прибыльных: привратников, охранников, посыльных, всевозможных мелких чиновников. Или же милость императора или благосклонность какой-нибудь знатной дамы могли совершенно изменить жизнь простолюдина. Так и случилось с человеком по имени Шочитлакоцин, садовником в пригороде Мехико, во время правления Монтесумы II. Хотя он и был простого происхождения, он не стал раболепствовать перед императором, и тот, тронутый его достоинством, возвысил его, заметив, что относится к нему как к кровному родственнику.

Чимальпахин рассказывает, как дочь Ицкоатля влюбилась в масеуальцинтли, «маленького простолюдина», из Атотонилько; она вышла за него замуж, и благодаря этому браку с принцессой он стал владыкой своей деревни.

Это все говорится к тому, что не было непреодолимых стен, разделявших социальные слои, и, даже живя самой скромной жизнью, можно было питать свои надежды.

Ниже свободных простолюдинов, но выше низшего слоя, рабов, находилась еще одна категория населения, а именно: безземельные крестьяне. Их название тлальмаитль (буквально: «рука земли», откуда и «сельский ручной труд») переводится как «сельскохозяйственный рабочий» или «поденный рабочий». Трудно понять, как эта категория людей могла возникнуть, если каждый член племени имел право на участок пахотной земли. Возможно, эти безземельные крестьяне были теми, кого мы сейчас называем «перемещенными лицами», жертвами войн и государственных переворотов, которые часто происходили в городах Центральной Мексики в предыдущие двести—триста лет. Бежав от своего племени, они, возможно, предложили себя какому-нибудь мексиканскому сановнику, который обеспечил их землей. Или, быть может, это были семьи, которые остались на своем месте, когда сельские угодья завоеванных городов были переданы ацтекским владыкам. Как бы там ни было, тлальмаитль жил на земле, которая была выделена ему и его семье, и, если право владения участком переходило к наследникам, он оставался, будучи привязанным к земле. В обмен за эту землю, которую обрабатывал для себя, обеспечивал «воду и дрова», работу по дому и платил арендную плату, либо отдавая часть своего урожая, либо работая на другом поле для хозяина, от которого он зависел. Следовательно, здесь мы имеем издольщину или сельскохозяйственную аренду.

В отличие от масеуалли тлальмаитль не был горожанином. У него не было прав горожанина, но у него не было и расходов горожанина. Он не платил налоги, и его нельзя было призвать на работы, то есть он ничего не был должен городу и кальпулли. Короче, он рассчитывал только на человека, который дал ему землю.

Однако по двум пунктам его положение напоминало положение простолюдина: он подлежал воинской службе (самое главное исключение) и он находился под гражданской и уголовной юрисдикцией ацтекского правителя. Следовательно, он был не полностью отдан во власть одного человека. Он по-прежнему был свободным человеком.

Рабы

В самом низу социальной лестницы, ниже всех, на дне общества мы видим того, кого за неимением более точного слова называют рабом, тлакотли (тлатлакотин – форма множественного числа). Он не был горожанином, он не был человеком, он принадлежал своему хозяину, как движимое имущество. В этом отношении его положение напоминало рабство, как оно понималось в античные времена на Западе или до недавних пор в современном мире. Но во многом другом мексиканское рабство отличалось от общепринятого понятия. «Путь в рабство у этих аборигенов Новой Испании совершенно не похож на тот, каким становятся рабами у европейских народов, – пишет отец Мотолиниа. – Мне даже кажется, что те, кого называют рабами (в Мексике), не соответствуют общественному положению раба в полном смысле этого слова». Когда испанцы после завоевания ввели в Мексике тот вид рабства, который был принят в Европе, с клеймением лица раскаленным железом, отправкой на рудники и обращением худшим, чем с животными, несчастные индейцы, должно быть, позавидовали участи своих бывших рабов: безусловно, они не выиграли от таких перемен.