Недомут - Александр Силаев

- Я знаю, что вы очень умны, - вежливо признался Смурнов.

Собеседник расхохотался:

- Я рассказал тебе банальную хрень, Леша. Это только в наших книгах не пишется, не знаю уж почему - в большинстве книг о любви только лабуда, наверное, традиция такая, побольше врать о моральном и сексуальном. Но у Пушкина, например, то же самое сказано одной фразой. Я про онтологию загибал, да? А у Пушкина одно предложение, ты его наверняка знаешь. Только оно кажется странным, абсурдным, не анализируется, потому что слова поэтов не так часто проверяют на философский смысл. А если его раскрыть - получится моя речь, очень банальная, кстати, ибо не я поставил этот закон и не первым его заметил...

- Мне обычно говорили другое, - сдержанно ответил Алексей Михайлович.

- Понятно, что другое, - сказал речистый. - Что еще придурки могли тебе рассказать? Наши психоаналитики заметили, что у тебя на этом много завязано. Секс вообще играет большую роль, а у тех, кто его лишен, приобретает значение в десять раз большее. Кажется, снова парадокс, да? Ну пойми правильно, это по жизни так, а парадоксальность только видится. Допустим, надо описать мужчину или женщину, включить все тонкости, факторы, внутренние механизмы - описать как личность. Область любви займет в описании свое место. А теперь факторный анализ: какие жизненные сферы в каких пропорциях формируют итог, то, что называется словом личность? У счастливого в любви ее факторное значение будет меньше, чем у другого его неудовлетворенность. Несчастная любовь и сексуальные нелады сильнее как фактор, чем гармония в той же сфере просто потому, что наличие партнера естественно, а его отсутствие ведет к загибонам. Обязательно ведет, потому что является ненормальным на фоне нормы: вопрос лишь, куда упирается загибон? Я думаю, Леша, что на нем можно дойти до неба, а можно и умереть. Внутренне умереть, распасться как личность, социальная и психологическая единица. От неудачной любви любой распадется, только один соберется сразу, а другой полезет в петлю и продолжит распадание на том свете. А можно, как я сказал, дойти до неба ногами. Просто фактор сильнейший - а направление, вектор получившегося загибона зависит не от самого фактора. Не от самого фактора, понял? Это очень важно, что конечное направление в позитив или негатив зависит от чего-то другого, но не определяется самим фактом неудовлетворения, самим фактом несчастной любви... Есть другой механизм, который дает направление колоссальной энергии, поскольку любой фактор душевного конструирования для нас прежде всего выглядит как источник энергии. Так вот, куда - в разнос или на вершину? Реальны оба пути, но оба определяются какой-то другой конструкцией, не имеющей отношения к любви, сексу и чувственным переживанием. Вообще никакого отношения, поскольку эта иная сфера. Это вопрос наличия некоего стержня, который берет на себя роль определяющей конструкции сознания. Понятно, Леш?

- Не совсем, - признался Смурнов.

- Я банальщину несу, - простонал поучитель. - Чего не понимать? Ну все это знают, а если не знают, то все равно существуют по этим правилам. Тебе объяснить, что такое стержень, конструкция? Или тебе объяснить, что такое сознание? Представь некую силу, массу, энергию. Она есть, но пока не обладает направленностью. Упадет на личность - раздавит, обратит в ничто. Пойдет правильно, вознесет на какую-то вершину, неважно, на какую, но вознесет. И есть регулятор, который направляет движение. Как ты понимаешь, самое интересное заключается в нем. Сублимация происходит или не происходит, а если не происходит, тогда хана. Несчастные влюбленные тогда обречены на вечные муки. Сознание не перещелкивает, и они остаются в старом режиме, а в старом режиме только боль и полнейшая невозможность работать, что самое плохое, с болью-то хрен - но работать нельзя, потому что больно, а что-то изменить в себе и в мире можно только работой, а не изменишь, проиграешь свою жизнь, ясно? Так вот, наши ребята уверены, что в тебе регулятор не перещелкнул, и гиблая сексуальность расплющила Алексея Смурнова в блин. А других то же самое возносило на пиковую точку, максимальный напряг и подлинную работу. А тебя не вознесло. О чем ты думал, когда засыпал? О нежности, ласке? Со временем тебе нашлась бы любовь - если бы ты смог подумать о чем-то другом.

- О чем? - спросил Смурнов.

- Ну не знаю, - рассмеялся затейливый. - Мог бы о мировом господстве. Неужли не мечталось людишек выстроить? Нет? А зря, Леш. Кстати, ты мог подумать и о том регуляторе. Стержневая конструкция, не забыл? Я не знаю, как тебе описать: такое просто улавливается или пропускается мимо. А если описывается, то очень сложно. Могу, например, сказать, что это внешняя фигура, обладающая свойством перестраивать механизмы сознания без усилия. Могу заметить, что это по типу императив и при желании он локализуется в некоторую фразу. И этот императив входит в страдающее сознание без усилия, потому что усилие сопряжено с работой, а страдающее сознание работать не может. И именно он отодвигает страдание, переключая сознание на другой режим, в котором можно работать: но работа не поддерживает сама себя, она черпает свои основания во введенной нами внешней конструкции, внешней по отношению к устоявшемуся сознанию, в котором доминирует механизм возобновления апатии, усталости, боли... Я говорю понятно, Леш?

- Вроде да, - без зазрения совести соврал Смурнов.

- И то ладно, - улыбнулся болтливый. - Кофе вызвать?

- Вызовите, - согласился он.

Добромут вынул из кармана телефон, кинул в него два слова и упрятал во внутренний карман пиджака.

Через минуту появилась бесшумная.

- Здравствуйте, - неожиданно сказала она, хотя вряд ли обращалась к Смурнову.

Он посмотрел на нее, отмечая уже знакомое: немалые глаза, длинные притягивающие ноги, суженное лицо, ироничный и одновременно ласковый взгляд... Улыбка, столь же добрая, но одновременно и чуть насмешливая. Легкие тапочки, обтягивающий свитер. Это - видел он. Разумеется, он мог и придумать, мало ли как люди сочиняют других людей? Впрочем, глаза, ноги и лицо были фактом, а вот насчет взгляда можно и пофантазировать. Девушка исчезла, поставив две чашки на стол рядом с разговорчивыми мужчинами.

Клетчатый строил косые рожицы. Молчал выжидательно. Наконец уморительно закатил глаза и спросил Смурнова заурядно-человеческим голосом:

- Она тебе нравится, Леша?

- Ну, допустим, - осторожно ответил тот.

- Ох, батенька, не о том думаете, - подытожил банальный. - Я ведь сказал уже, о чем думать надобно. Крути мир на кончике мысли, пока не выпустим. Мы ведь тебя так просто не выгоним, так что время есть. Или не крутится у тебя вселенная?

- Когда вы прекратите издеваться? - спросил он.

Ответа не услышал.

15

Однако первенство держал другой том, льющий рассказы об истории человечества, закономерно оборванной на 1914-1918 годах: Великий Октябрь и вторая мировая были вынесены за желтые корочки в куда менее интересную книгу.

Феодализм быстро превратился в любимое слово. Самыми обожаемыми отрезками тысячелетней нити казались пунические конфликты, история Жанны д'Арк, карта походов Бонапарта, запечатленная на бумагу колониальность, сведения об абсолютизме и среневековые описания, вроде того, сколько стоило снаряжение рыцаря-феодала. Правда приводилась по десятому веку, а единицей измерения служила корова, что таило в себе кристально чистое удовольствие. Самые нужные вещи вроде меча, щита, копья и доспехов стоили недешево. Каждому атрибуту рыцаря соответствовали то две, то семь, а то и десять коров, одним словом, на обмундирование уходило целое стадо, было написано: стадо коров за полное снаряжение, поэтому синьоры сильно угнетали крестьян. Картинки подавали синьоров во всей красе.

Кроме того, рассказывали, как устроен правильный рыцарский замок. Кажется, он строился только на холмах, имел ров, две крепостных стены и башню донжон: неизвестно, как в настоящей жизни, но в теории полагалось именно так. Памятными местами тома было упоминание о том, что легион это пять тысяч человек, иллюстрация поджигаемой Жанны, цифра три-пять тысяч как население средневекового города, стрелочки движений Наполеона, подробный рассказ о колониальном начале англичан, излишне внимательное повествование о битве при Косово, долговязый Петр Первый, 473 год, воплотивший для него последний вздох разрушаемого Рима: провал Древнего мира казался Леше ярко-цветным в своей бетонной законченности.

Скучно было описание "никогда не существовавшего" Иисуса. По неведомой причине история России также будила меньше эмоций, чем события в других уголках, не любых, впрочем: Китай совершенно не удостаивался внимания, а "культура африканских народов" настолько несла ненужностью, что с презрением не перечитывалась и даже не переглядывалась, а возможно, не прочитывалось и в первый раз - что поделаешь, если скучно? Впрочем, сотни страниц и без того были выдержаны в добротном духе европоцентризма.