Скептические эссе - Бертран Рассел

он не считал человеческое общество по природе своей прогрессивным; напротив, ему казалось, что в далекой древности правители были мудры, а народ – счастлив до такой степени, которой выродившаяся современность может лишь восхищаться, но едва ли способна достичь. Тут он, конечно же, заблуждался. Однако практическим результатом этого заблуждения стало то, что Конфуций, как и другие учители древности, стремился к созданию стабильного общества, которое поддерживало бы определенный стандарт, но не обязательно гналось за новыми свершениями. В этом он преуспел больше, чем любой другой человек, когда-либо живший на земле. Еще при жизни его личность оставила на китайской цивилизации отпечаток, который виден и в наши дни. В то время китайцы занимали лишь небольшую часть современного Китая и были раздроблены на несколько воюющих государств. За последующие триста лет они утвердились на территории сегодняшней страны и основали империю, которая еще полвека назад превосходила по территории и населению любую другую из когда-либо существовавших. Несмотря на нашествия варваров, монгольские и маньчжурские правящие династии, а также изредка продолжительные или краткие периоды хаоса и гражданских войн, конфуцианская система выстояла, сохранив для потомков искусство, литературу и цивилизованный образ жизни. И лишь в наши дни, из-за контактов с Западом и прозападной Японией, она начала разрушаться.

Система, обладающая такой необычайной живучестью, просто обязана обладать значительными достоинствами и, безусловно, заслуживает нашего уважения и внимания. Это не религия в том смысле, в котором понимаем это слово мы, поскольку она не связана ни со сверхъестественным, ни с какими-либо мистическими верованиями. Это чисто нравственная система, но ее этика, в отличие от этики христианства, не настолько возвышенна, чтобы ей не мог следовать обычный человек. В сущности, то, чему учит Конфуций, очень похоже на старомодный идеал «джентльмена», существовавший в восемнадцатом веке. Это можно проиллюстрировать одним из его высказываний (цитирую по книге Лайонела Джайлза «Высказывания Конфуция» (Sayings of Confucius)):

Истинный джентльмен никогда не спорит. Если дух соперничества где-то и неизбежен, то лишь на состязании по стрельбе. Но даже там он вежливо приветствует противников, прежде чем занять свою позицию, а потом прощается с ними, когда, проиграв, уходит, чтобы поднять чашу за поражение. Так что, даже соревнуясь, он остается истинным джентльменом.

Он много говорит, как и положено моральному наставнику, о долге, добродетели и прочих подобных вещах, но никогда не делает заявлений, противных природе и естественным чувствам. Это очевидно в следующем диалоге:

Герцог Шэ обратился к Конфуцию со словами: «У нас в стране есть порядочный человек. Его отец украл овцу, и сын свидетельствовал против него». «В нашей стране, – ответил Конфуций, – порядочностью считается нечто иное. Отец скрывает вину сына, а сын – вину отца. Лишь в таком поведении можно найти истинную порядочность».

Конфуций был умерен во всем, даже в добродетели. Он не верил, что за зло следует платить добром. Однажды его спросили: «Как вы относитесь к принципу ответа добром на зло?» И он ответил: «Чем же тогда отвечать на добро? Скорее следует воздавать справедливостью за несправедливость и добром за добро». Принцип воздаяния добром за зло преподавался в те времена в Китае даосами, чье учение гораздо больше похоже на христианство, чем учение Конфуция. Основатель даосизма Лао-цзы (предположительно бывший старшим современником Конфуция) говорит: «К добрым я добр; к недобрым я тоже добр, дабы они стали добрыми. С верными я верен; с неверными тоже верен, дабы они стали верными. Даже если человек плох, разве правильно будет отвергнуть его? Воздавайте за обиду добротою». Некоторые высказывания Лао-цзы поразительно напоминают отрывки из Нагорной проповеди. К примеру, он говорит:

Кто смиряет себя, сохранится целым. Кто согбен, выпрямится. Кто пуст, будет наполнен. Кто источился, будет обновлен. Кто имеет мало, достигнет многого. Кто имеет много, собьется с пути.

Характерно для Китая, что общепризнанным национальным мудрецом стал не Лао-цзы, а Конфуций. Даосизм выжил, но в основном среди необразованных, и имеет репутацию колдовского верования. Практичным людям, которые управляли империей, он казался неосуществимой фантазией, в то время как учение Конфуция было в высшей степени тщательно просчитано, дабы избежать трений. Лао-цзы проповедовал принцип недеяния. «Империя, – говорит он, – всегда покорялась тому, кто позволял вещам идти своим чередом. Тот, кто вечно должен что-то делать, не годится к владению империей». Но китайские правители, естественно, предпочитали конфуцианские максимы о самоконтроле, благожелательности и вежливости c сильным упором на благо, которое способно принести мудрое управление. Китайцам ни на мгновение не пришло в голову, как всем современным белым народам, обзавестись одной системой этики в теории и другой на практике. Я не хочу сказать, что их реальность всегда соответствует теориям, однако они стремятся к этому и этого от них ожидают, в то время как значительная часть христианской этики единогласно считается слишком хорошей для этого грешного мира.

В нашей культуре на самом деле сосуществуют два вида морали: один мы проповедуем, но не практикуем, а другой практикуем, но редко проповедуем. Христианство, как и все религии, кроме мормонизма, имеет азиатское происхождение; на раннем этапе оно тоже делало упор на индивидуализм и потусторонность, характерные для азиатского мистицизма. С этой точки зрения доктрина непротивления была логична. Но когда христианство стало официальной религией энергичных европейских князей, появилась необходимость оговорки, что некоторые тексты не следует понимать буквально, в то время как другие, такие как «кесарю кесарево», приобрели огромную популярность. В наши дни, под влиянием конкурентного индустриализма, презирается даже малейший намек на непротивление, и от людей ожидают, чтобы они никогда не опускали рук. На практике наша фактическая мораль – это мораль материального успеха, достигаемого путем борьбы; и это относится как к странам, так и к отдельным людям. Все иное кажется нам глупостью и мягкотелостью.

Китайцы не приемлют ни теоретической, ни практической нашей этики. В теории они признают, что есть случаи, когда следует бороться, а на практике, что такие случаи редки; в то время как мы в теории убеждены, что таких случаев нет, а на практике – что они весьма часты. Иногда китайцы воюют, но воинственной расой не являются и не очень-то превозносят успехи на войне или в коммерции. Испокон веков они больше всего ценят ученость; на втором месте, и обычно в сочетании с ученостью, для них стоят вежливость и изящество манер. Многие века административные должности в Китае присуждались по результатам конкурсных экзаменов. Поскольку в течение двух тысяч лет у них не существовало наследственного дворянства – за исключением семьи Конфуция, глава которой носит титул герцога, – ученость привлекала к себе то уважение, которое в феодальной Европе оказывалось могущественным аристократам, вдобавок к уважению, которое внушала сама по себе. Однако старый идеал учености был весьма ограниченным – он заключался лишь в некритическом изучении китайских классиков и их получивших признание комментаторов. Под влиянием Запада стало известно, что география, экономика, геология, химия и так далее имеют больше практической пользы, чем морализаторство прежних эпох. Молодые китайцы – иными словами, студенты, получившие образование на европейский манер, – понимают требования современности и едва ли испытывают достаточное уважение к старым традициям. Тем не менее даже самые современные, за редким исключением, хранят традиционные добродетели умеренности, вежливости и мирного нрава. Переживут ли эти добродетели еще несколько десятилетий западного и японского