Апостол Павел - Эрнест Ренан

Итак, оба апостола расстались. Варнава с Иоанном Марком сел на судно в Селевкии и поехал на Кипр. С этого момента история теряет нить его странствий. В то время, как Павел идет вперед к славе, его спутник, погрузившийся в мрак неизвестности с момента разлуки с тем, кто освещал его своим сияниям, отдается трудам апостольским, которые для нас остались неизвестными. Страшная несправедливость, часто устраивающая дела в этом мире, господствует в истории так же, как и во всем остальном. Те, кто хочет быть кротким и преданным, обыкновенно забываются. Автор Деяний, со своей наивно-примирительной политикой, бессознательно принес Варнаву в жертву своему желанию примирить Павла с Петром. С каким-то инстинктивным стремлением к равновесию, он, с одной стороны, умаляя и подчиняя значение Павла, с другой, возвеличил его за счет скромного сотрудника, не имевшего определенной роли и не обладавшего в истории тем несправедливым весом, который зависит от партийных комбинаций. Отсюда и происходит неведение наше относительно апостольской деятельности Варнавы. Мы знаем только то, что эта деятельность не прекратилась. Варнава не изменил великим правилам, которые они с Павлом установили во время первой их миссии. Он не взял себе подруги в странствиях, жил всегда своим трудом, ничего не принимая от церквей. Ему еще суждено было встретиться с Павлом в Антиохии. Высокомерие Павла снова вызвало между ними немало размолвок; но забота о святом деле все победила; апостолы сошлись вполне. Работая каждый на своей стороне, они оставались в сношениях друг с другом, извещали друг друга о ходе работы. Несмотря на крупнейшие раздоры, Павел всегда относился к Варнаве, как к собрату, и считал его своим товарищем по делу апостольства среди язычников. Горячий, вспыльчивый, щепетильный Павел скоро забывал все, когда в дело не были замешаны великие принципы, которым он посвятил свою жизнь.

Вместо Варнавы Павел взял с собой Силу, пророка Иерусалимской церкви, оставшегося в Антиохии. Вероятно, он был доволен тем, что за неимением Иоанна-Марка у него с собой есть другой член Иерусалимской церкви, по-видимому, очень близкий к Петру. Сила, говорят, имел звание римского гражданина, что, в связи с его именем Сильвана, заставляет думать, что он не был иудейского происхождения или имел уже случай сблизиться с языческим миром. Оба отправились в путь, сопровождаемые напутствиями братьев, призывавших на них благодать Господа. Это не было тогда пустой фразой: все верили, что перст Божий повсюду, и что каждый шаг апостолов Нового царствия направляется непосредственным вдохновением с неба.

Павел и Сила пошли сухим путем. Взявши направление на север, через равнину Антиохии, они прошли Аманское ущелье, "Сирийские ворота"; затем, обойдя глубокий Исский залив, перейдя северный отрог Амана через "Аманидские ворота", они перерезали Киликию, зашли, быть может, в Тавр, перешли Тавр, по всей вероятности через знаменитые "Киликийские ворота", один из самых страшных в мире горных проходов, и достигли Дервии, Листр и Иконии.

Павел нашел дорогие ему церкви в том же положении, в каком он оставил их. Вера не ослабела; число верных увеличилось. Тимофей, во время первого его путешествия, бывший ребенком, превратился в прекрасного человека. Его молодость, благочестие, ум понравились Павлу. Все верные Ликаонии отзывались о нем, как нельзя лучше. Павел приблизил его к себе, горячо полюбил его и обрел в его лице усерднейшего сотрудника, даже сына (сам Павел говорит о нем в таких выражениях). Тимофей был человеком очень простым, скромным, робким. В нем не было достаточно уверенности, чтобы решиться выступить на первый план; ему недоставало авторитета, особенно в греческих странах, где люди были легкомысленны и суетны; но, благодаря его самоотречению он был для Павла неоценимым диаконом и секретарем. Поэтому, Павел и заявляет, что у него не было ученика, который пришелся ему более по сердцу. Беспристрастный историк обязан перенести на Тимофея и Варнаву часть славы, сосредоточенной на слишком всепоглощающей личности Павла.

Приближая к себе Тимофея, Павел предвидел большие недоразумения. Он опасался, чтобы в сношениях с евреями состояние необрезанного, в котором находился Тимофей, не было поводом к протестам и волнениям. В самом деле, повсюду было известно, что отец Тимофея был язычником. Heмало богобоязненных людей могли не захотеть иметь с ним дело; раздоры, только что успокоенные Иерусалимским свиданием, могли возобновиться. Павел вспомнил, сколько хлопот было у него из-за Тита; он решил заранее оградить себя от повторения их, и во избежание того, чтобы в будущем оказаться в необходимости сделать уступки принципам, которые он отвергал, он сам обрезал Тимофея. Это было совершенно согласно с принципами, которыми он руководился в деле Тита и, вообще, во всех таких случаях. Его никогда не заставили бы признать, что обрезание необходимо для спасения; в глазах его такое признание было бы изменой вере. Но так как обрезание не представляло ничего дурного, он считал, что можно было совершить его во избежание шума и раскола. Его коренным правилом было то, что апостол должен целиком отдать себя всем, и подчиняться предрассудкам тех, кого он хочет убедить, если эти предрассудки сами по себе лишь суетны и не содержат в себе ничего достойного прямого осуждения. Но в то же время он, как будто предчувствуя, что вере Галатов вскоре суждено выдержать испытание, взял с них обещание никогда не слушать никакого учителя, кроме него, и осуждать путем анафемы всякое учение, кроме его собственного.

Из Иконии Павел отправился, вероятно, в Антиохию Писидийскую, и закончил, таким образом, обход главных галатских церквей, основанных во время первого его путешествия. После этого он решился пойти в новые места; но им овладели большие колебания. Ему пришла в голову мысль обратиться на запад Малой Азии, т. е. в провинцию Азию. Это была самая оживленная часть Малой Азии. Столицей ее был Эфес; там находились прекрасные, цветущие города: Смирна, Пергам, Магнезия, Фиатира, Сарды, Филадельфия, Колоссы, Лаодикея, Гиераполис, Траллы, Милет, которые вскоре должны были стать центром христианства. Неизвестно, что заставило Павла оставить мысль направить свои усилия в эту сторону. "Дух Святой, говорит автор Деяний, помешал ему пойти проповедовать в Азию". He надо забывать, что апостолы при установлении своих маршрутов якобы повиновались наитию свыше. Под этим предлогом иногда скрывались реальные причины, соображения, ясные указания; иногда - отсутствие каких бы то ни было соображений. Взгляд, будто Бог открывает людям свою волю во сне, был очень распространен, как то и до сих пор продолжает наблюдаться на востоке. Сон, внезапное побуждение, необдуманное движение, таинственный звук (bath kol казались им проявлением Святого Духа, и имели решающее влияние на ход проповеди).

Как бы то ни было, вполне достоверно, что Павел и его товарищи, вместо того, чтобы из Антиохии Писидийской направиться в роскошные провинции юго-запада Малой Азии, стали все более и более углубляться в центр полуострова, состоящий из гораздо менее знаменитых и гораздо менее культурных провинций. Они прошли Эпиктетскую Фригию, по всей вероятности через города Синнады и Эзаны, и пришли к границе Мизии. Там ими снова овладела нерешительность. Повернуть ли им на север, к Вифинии, или продолжать идти на запад и войти в Мизию? Сперва они попытались вступить в Вифинию; но произошли неблагоприятные случайности, которые были ими приняты, за знамения воли неба. Они вообразили, что духу Иисусову неугодно, чтобы они вошли в эту страну. В виду этого они прошли Мизию из конца в конец и пришли в Александрию Троаду, значительный порт, расположенный приблизительно против Тенедоса, недалеко от места, где стояла древняя Троя. Таким образом, апостольская группа почти без передышки совершила путь в более ста миль, по малоизвестной стране, которая, за отсутствием римских колоний и еврейских синагог, не предоставляла им ни одного из удобств, которыми они пользовались до той поры.

Эти долгие путешествия по Малой Азии, полные сладостной тоски и мечтательной мистики, представляют странную смесь грусти и очарования. Дорога часто угрюмая; некоторые места чрезвычайно суровы и бедны. Другие, наоборот, полные свежести, и ничуть не соответствуют тому представлению, которое обыкновенно составляют себе о том смутном образе, что обозначается понятием Востока. Устье Оронта является, как в смысле природы, так и в смысле населения, резко определенной границей. Малая Азия обликом и оттенками пейзажа напоминает Италию или наш юг на высоте Валенсии и Авиньона. Европеец совсем не чувствует себя там в такой мере на чужбине, как в Сирии и в Египте. Это, если можно так сказать, арийская, а не семитическая страна, и несомненно, что когда-нибудь она снова будет занята индо-европейской расой (греками и армянами). Вода там имеется в изобилии; города чуть не утопают в ней; некоторые места - Нимфы, Магнезия Сипильская, - настоящий рай. Уступчатые декорации гор, окаймляющие горизонт почти со всех сторон, бесконечно разнообразны и иногда принимают причудливые формы, которые отказались бы признать действительностью, если бы художник вздумал подражать им: вершины, изогнутые в виде пилы, разорванные, покрытые трещинами склоны, странного вида конусы, остроконечные стены, показывающие во всем блеске всю красоту камня. Благодаря многочисленным горным цепям, вода проточная и течет быстро. Длинные ряды тополей, маленькие платановые рощи в широких руслах зимних потоков, роскошные группы деревьев, корни которых погружены в ручьи и которые ползут темными букетами от подножья каждой горы, на всем этом отдыхает взор путешественника. У каждого источника караван останавливается и утоляет жажду. Долгие дни путешествия по узкой, древней мостовой, за многие века попираемой столь разнообразными путниками, нередко утомительны; но привалы прелестны. Часовой отдых, кусок хлеба, съеденный на берегу этих чистых ручейков, бегущих по каменистому руслу, надолго восстановляет ваши силы.