Изгнание беса (сборник) - Андрей Столяров

И вдруг выясняется, что они не только не осознают, но, напротив, искренне считают примитивным аборигеном меня самого. Это была, разумеется, мелочь, и, однако, мелочь – чрезвычайно для меня неприятная.

Я в тот момент даже не сообразил, что ответить. И Алиса, наверное, тоже что-то почувствовала. Подняла голову и внимательно посмотрела на меня.

– Обиделся? – спросила она. – Не обижайся, я – не нарочно. Мне еще учитель Моррэ говорил, что я слишком эмоциональна.

– А это плохо или хорошо? – спросил я.

Алиса хитровато прищурилась.

– Смотря откуда смотреть. Для женщины Дома Герриков – это плохо. А для некого человека по имени Рыжик – это, по-моему, хорошо. Пусть он только попробует заявить, что это не так. Понял?..

И она решительно притянула меня к себе, обвив гибкой и сильной рукой.

Мелкие противоречия возникали у нас постоянно. Вероятно, Алиса задевала меня, сама того не подозревая. На мой осторожный намек о возможных последствиях наших нынешних отношений, она небрежно ответила, что насчет последствий мне можно не волноваться, беременности не будет, никакие противозачаточные таблетки ей не нужны, само нежелание быть беременной предохраняет ее лучше любых лекарств.

– У меня будет ребенок, только если я сама этого захочу, – объяснила она.

– А как же я? – мой голос, по-видимому, из-за того, что я отвернулся, прозвучал глухо.

– При здесь ты?.. Отцом моего ребенка должен быть лорд или, в крайнем случае, воин. Потомок простолюдина не может стать владетелем Алломара. Это абсурд!.. – Алиса, видимо, здесь опять что-то почувствовала, потому что, ласкаясь, потерлась носом о мое плечо. – Посвящение, как таковое, еще не делает человека настоящим воином.

– А что делает? – спросил я по-прежнему глухо.

– Ну… Следует доказать, что ты – действительно воин. Требуется совершить что-то, что послужит таким доказательством. Нужно сражаться, нужно победить врага…

Вероятно, она была права. Слышать это было обидно, но Алиса была права. Какой из меня воин? Я ни разу в жизни не брал в руки оружие. И у меня нет врагов.

Я был с нею почти согласен.

И еще меня задевало то, что она, проговариваясь вероятно, упорно называла меня простолюдином. Социальное устройство их мира было, на мой взгляд, крайне отсталым: крестьяне, они же ремесленники, всецело занимающиеся земледелием или содержащие мелкие мастерские; свободные люди, отличающиеся от крестьян-ремесленников тем, что имели право носить при себе оружие; слуги; ученые, в число которых входили, по-видимому, и все занимающиеся искусством; воины, опять же свободные или по контракту на службе, и, наконец, как вершина всего, – немногочисленные владетельные лорды. Насколько я понимал, это была жесткая кастовая система. Каждый занимался исключительно своим делом, к чему предназначен был чуть ли не с самого момента рождения, и каждый имел круг прав, ограниченных его собственным положением. Система освященного законом неравенства.

Алиса, впрочем, находила такой порядок вполне естественным.

– Люди действительно отличаются друг от друга, – слегка поднимая брови, говорила она. – Один пашет землю, другой сражается за него, рискуя жизнью. И очевидно, что тот, кто рискует жизнью, должен иметь больше прав. Это логично и не требует никаких дополнительных объяснений. Кстати, никому не возбраняется стать воином, – добавляла она. – Нужно только взять в руки меч и доказать, что ты способен сражаться. Но ведь большинство людей вовсе не хочет совершать подвиги. Они хотят жить спокойно и чтобы их никто не тревожил. И пусть живут, и пусть подчиняются тем, благодаря кому они только и могут спокойно жить. Тем, кто платит жизнью за свое высокое положение.

И наоборот ей казалось диким, что в том мире, где она сделала временную остановку, и Эйнштейн и последний задрипанный алкоголик обладают, хотя бы в теории, равными политическими правами. Один человек – один голос. Демократия представлялась ей верхом нелепости.

– Править должны умные, – говорила она. – Править должны только смелые и образованные. За кого проголосует крестьянин, всю жизнь ковыряющийся в земле? Да за того же крестьянина, кругозор которого ограничен полем пшеницы. И тогда – что? Весь мир превратится в деревню?

– А кто будет определять, что он – умный? – иронически спрашивал я.

– Другие умные, – терпеливо, как ребенку, разъясняла Алиса. – Если он достоин, они без разговоров примут его к себе. Здесь препятствий нет. Он станет одним из них.

Что-то в ее словах было.

Но меня все же коробило, что при Геррике, например, она становилась совсем другой – отчужденной, почти незнакомой, холодно-высокомерной, настоящей миледи, осознающей высоту своего положения, для которой простолюдин – это где-то там, в самом низу.

Вот – оборотная сторона разделения людей на касты.

Меня это просто бесило.

И я давал себе слово, что потом, оставшись с Алисой наедине, буду вести себя точно также сдержанно и высокомерно. Покажу, что и у простолюдина, если уж они меня таковым считают, тоже есть чувство собственного достоинства. Что бы они там о простых людях ни думали. Я старался быть хмурым и отворачивался, когда она ко мне обращалась. Я старался, чтобы она также наталкивалась на некий барьер между нами. Однако при всех усилиях удавалось мне это плохо. Стоило Алисе, дурачась, чмокнуть меня в щеку, стоило ей прильнуть и провести по спине ладонями, стоило ей по-женски, снизу вверх, заглянуть мне в глаза, как вся моя тщательно накопленная обида мгновенно улетучивалась.

Долго сердиться на нее я не мог.

Это были действительно всего лишь досадные мелочи. И хотя отношения между людьми складываются по большей части именно из мелочей, мы еще были на той стадии отношений, когда разногласия легко стираются поцелуями.

Алиса моей хмурости как бы не замечала.

И только однажды она вспыхнула не на шутку. Я, не помню уже по какому случаю, спросил из-за чего, собственно, разгорелся весь этот сыр-бор, почему лорд Тенто преследует их и почему они вынуждены скрываться здесь, на Земле? И Алиса неохотно ответила, что разрезана Синяя Лента.

– Не понял, – озадаченно сказал я.

Тогда Алиса объяснила мне, что Синяя Лента – это знак Дома Герриков. Цвет наследственного владения земель Алломара. На Синей Ленте висела Капля Росы, которая, сверкнув с неба, вдохнула жизнь в первого лорда Геррика. С тех пор, уже четыреста лет, каждый лорд Дома Герриков целует ее, вступая во владение Алломаром.

Я все равно не понял.

– Это что – такая материя?

– Сам ты – материя, – презрительно сказала Алиса. – Синяя Лента соткана из волокон семи Тайных Трав. Только великий Орразио знал, где растут эти Травы. И только он, работая двадцать лет, мог соткать подобную Ленту. Сейчас секрет Семи Трав утерян.

Тогда я, кажется, понял.

– О, господи!.. – невольно сказал я. – Разрезали Синюю Ленту! Что за чушь? Да сшейте ее обратно, в конце концов! Господи, ну вы просто – как дети! Сколько человек погибло в этой бессмысленной бойне?

Я помню, как Алиса гордо выпрямилась при этих словах. И у нее даже подбородок задрался вверх, как у Геррика.

– То, что ты называешь бессмысленной бойней длится уже больше тридцати лет. Мой отец и моя мать погибли во время первого вторжения Тенто на Алломар. Я потеряла замок, в котором выросла, я потеряла луга, на которых играла в детстве. Я потеряла свое сиреневое озеро Натайико!..

Она кричала, больше уже не сдерживаясь.

– И все из-за какой-то Синей Ленты, – небрежно напомнил я.

– Не из-за Синей Ленты, черт бы тебя побрал, а из-за чести!.. – сверкнула глазами Алиса. Простолюдину, видимо, не понять, что такое – честь!.. Не из-за прибыли же воевать, как вы! Не из-за таможенных пошлин, не из-за выгодных торговых путей!..

Она замолчала, и видно было, как страстный гнев борется в ней со сдержанностью.

– За такое у нас вызывают на поединок, – через некоторое время сказал она. – Или навечно, официально прокляв, изгоняют из Дома. Я прощаю тебя, потому что ты не имеешь должного происхождения. Ты не жил в Алломаре…

– Спасибо, – иронически сказал я.

– А что касается воинов, погибших за Алломар, то сражаться они пошли исключительно добровольно. Никто не может заставить человека жертвовать своей жизнью, если он сам того не желает. Любой воин в любую минуту может отказаться от выполнения почетного долга. Ему достаточно вернуть свой меч лорду Геррику…

– И что тогда? – ехидно, как мне казалось, спросил я.

– Тогда – ничего, – не менее ехидно парировала Алиса. – Во всяком случае, ничего из того, о чем ты, вероятно, подумал. Ни смертной казни, ни ссылки, ни даже общественного порицания. Такой человек просто перестает быть воином, вот и все.

– И что, кто-нибудь отказывался? – спросил я.