Украденный залог - Евгений Гуляковский

Даже на следующий день, слушая утренний доклад эконома, Дор все никак не мог отделаться от этой странной мысли. Два таких одинаковых и таких разных шарика, сжатых одной золотой лапой, все еще стояли перед его глазами. Рассеянно слушал он доклад эконома, все еще пытаясь найти связь между пропавшим кинжалом и разбитой вазой.

— …Раб, названный Аланом и подаренный нам Антимахом, вчера вечером напал на стражника, за что будет посажен в яму. Агрипон вернул долг в 200 оболов, взятый им у нас для покупки шерсти. Цены на рис…

— Постой, не трещи! О каком рабе ты говоришь?

— Раб, подаренный нам Антимахом и назначенный нами для работы в мастерской Аполонида. Цены на рис…

— Да подожди ты! Объясни толком, что случилось! Раб из мастерской скульптора? Раб, взятый в плен Антимахом?

Выслушав подробный доклад эконома обо всем происшедшем, Дор на мгновение задумался и вдруг, усмехнувшись про себя, кивнул эконому:

— Раба привести ко мне.

При Греко-Бактрийском дворе не соблюдались строгости этикета. В другой провинции царедворец посчитал бы оскорблением говорить с рабом, здесь же серые усталые глаза Дора мельком окинули юношу, многое увидев и оценив этим беглым взглядом знатока человеческих характеров.

Алан держался независимо, горечь недавнего унижения и тревога за себя и друга, брошенного в подвалы дворца, омрачали его лицо, но он весь подобрался, словно готовясь к новой схватке.

Дор заговорил медленно и веско, чуть прищурив глаза; — По нашим законам, раб, поднявший руку на свободного человека, карается смертью. Известно ли это тебе?

— Известно! Но если друг попадает в беду, должен ли человек помочь ему, по вашим законам?

Дор усмехнулся горячности и вызову, звучащим в смелом ответе.

— Человек — да, раб — нет. И кроме того, твой друг совершил государственное преступление. Он не уберег вазу, предназначенную в подарок чужеземному государю. Но дело не в этом. Ты смел и силен. Кроме того… — Лор помедлил, невольно вспомнив лицо Антимаха, когда тот говорил о «скифском щенке», — кроме того, ты, вероятно, очень «любишь» Антимаха Маракандского. Благодаря этому стечению обстоятельств ты сам сейчас сможешь выбрать между смертью и свободой.

— Я умею ценить свободу. Она человеку нужнее жизни.

— Мертвые свободнее всех нас, и все же дороже всего для человека свобода при жизни. Ты видишь это кольцо? Такие печатки носят только свободные граждане наших городов. Если ты выполнишь мое поручение, это кольцо станет твоим и раб Алан навсегда превратится в Аполонодора Артамитского, почетного гражданина нашего города…

В этот момент Алану вновь вспомнились родные горы. Он сможет стать гражданином великой сказочной Бактрианы… Он, ничтожный изгнанник родного племени!

Но сейчас же он вспомнил крик Узмета:

— Прощай, Алан! еще не все потеряно, ты еще сможешь вырваться отсюда!

Даже в последнюю минуту он думал о нем… И Алан твердо ответил:

— Я выполню любое поручение, если вместе со мной получит свободу мой друг.

Аор поморщился.

«Еще не успев стать свободным, этот раб смеет ставить какие-то условия… Впрочем, не все ли равно? Пусть только он сделает все, что надо, а там…»

— Хорошо. После того, как мое поручение будет выполнено.

И долго еще, отпустив Алана, предавался Аор размышлениям. Он думал о том, что сегодня утром, воспользовавшись его разрешением, Антимах выехал в Мараканду; там, вдали, он скорей решится на измену; чувствуя себя в полной безопасности, он сможет принять индусского посла…

Только бы принял, только бы подписал договор… Только бы не отступил в последний момент! Антимах вполне созрел для измены. Это Аор понял совершенно ясно во время своего последнего визита. Теперь пора. Юноша, в варварской крови которого так много отваги и ненависти, послужит отличным орудием, Аор всегда умел извлечь пользу из столкновения двух врагов, и если один из них был слабее, он тайно возвышал его, понимая, что только равные бойцы погибают в поединке одинаково быстро.

ГЛАВА XI

Из ворот царского дворца галопом вылетел всадник. На чалом жеребце плотно сидел сильный, хорошо вооруженный человек. Прохожие, спасаясь от копыт коня, бросались к заборам, и вслед всаднику летели ругательства на многих языках и наречиях. Под сверкающим греческим шлемом с высоким грифоном невозможно было узнать лицо преобразившегося раба.

За годы, проведенные в неволе, юноша успел забыть свист ветра сумасшедшей скачки. Стук копыт и крики прохожих заставляли его лишь сильнее стискивать ногами бока горячего жеребца. А вокруг мелькали лома и храмы, прекрасные дворцы и портики. Город пестрел яркими цветами востока. Низкие, но легкие постройки, напоминающие порой каменное кружево, соперничали со строгим стилем греческих пилонов; яркие восточные халаты и шелковые, приглушенных тонов, хитоны, смешавшись, заполнили улицы. Жеребей Алана легко обогнал роскошную колесницу, запряженную парой лошадей. Высокие колеса горели начищенной бронзой оковки. Утопая в облаке полупрозрачного шелка, в колеснице небрежно возлежала красивая женщина. Неожиданно она повернула голову и ласково улыбнулась одними глазами. На секунду жеребей сбился с четкого галопа, словно и ему передалось волнение всадника. Долго еще задумавшийся Алан не замечал ничего вокруг.

Окрик стражи у городских ворот заставил его очнуться. Двое воинов, изнуренные жарой в своих тяжелых доспехах, сомкнули скрещенные копья перед мордой коня. Один из воинов протянул всаднику дощечку с толстым слоем сырой глины. Алан снял защитную рукавицу из бычьей кожи и прижал к глине кольцо с печаткой, полученное от Дора. На сероватой поверхности застыло изогнувшееся тело барса. Один взгляд на этот оттиск, точно по волшебству, согнал с лиц воинов сонливость и лень. С лихорадочной поспешностью трижды отсалютовали они вслед посланцу всемогущего Дора.

Толстые кирпичные стены города давно остались позади, караванная тропа, извиваясь между холмами пригорода, казалась бесконечной. Тут и там с обеих сторон мелькали полосы земли, расчерченные на квадраты узкими арыками. На них то и дело можно было заметить согнутые, высушенные солнцем фигурки людей. Город был окружен огромным цветущим оазисом орошаемой земли. Почти вся она принадлежала членам городской храмовой общины. Знатные горожане, в большинстве своем потомки Искандера-Зюль-Карнайи*, note 25 как они пышно именовали себя, сдавали землю по частям в аренду местному населению, которое платило еще налоги царю и храмам. С утра до вечера под обжигающим солнцем Бактрии трудились согбенные фигуры. Неуплативший ренту или налог, немедленно продавался в рабство. Однако даже рабу у хорошего хозяина жилось лучше, чем этим несчастным.