Голоса потерянных друзей - Лиза Уингейт

Я даю обещание, выполнить которое мне не по карману, и мы прощаемся. «Живем сегодняшним днем», — думаю я, а следом в голове начинает звучать мелодия из одноименного ситкома. И дело не только в том, что я обожала этот сериал, когда была подростком (благодаря Валери Бертинелли, а в особенности ее свадьбе с Эдди Ван Халленом, мое наполовину итальянское происхождение начинало казаться мне очень даже привлекательным), но так уж вышло, что заглавная песня из этого ситкома стала, можно сказать, моим девизом на время этого странного, переходного года.　

Мальчик проезжает по газону на своем большом, не по росту велосипеде, затем, спрыгнув на землю, кидает его в траву, идет по влажному гравию и сворачивает к задворкам кафе. Там он с кем-то переговаривается через заслонку. Один из работников протягивает ему куриную ножку и показывает, чтобы он немедленно уходил. Мальчишка бежит к велосипеду, поднимает его с земли и, сжимая в одной руке куриную ногу, исчезает за углом магазина.　

Может, стоит пойти за ним и прочесть ему лекцию о том, как важно быть бдительным на дорогах? Как-никак учителя должны присматривать за детьми…　

— Возьмите, — произносит голос, мгновенно выбивая меня из потока размышлений.　

У противоположной двери автомобиля стоит Ладжуна. Три темные длинные косички выбились из-под ленты у нее на голове и упали на лицо. Они напоминают острые колья в заборе, но Ладжуна не торопится откидывать их назад. Она вытягивает руку. В пальцах зажат чек из кафе.　

— Возьмите, — повторяет она, помахивая чеком и бросив смущенный взгляд через плечо.　

Стоит мне принять ее дар, как она тут же отходит в сторону, уперев ладонь в худенькое бедро.　

— Тут адрес и телефон моей тети Сардж. Когда в доме Дайси, моей двоюродной бабушки, что-нибудь ломается, она все чинит. Это она умеет, — на меня Ладжуна не смотрит, а глядит на свои грязные кроссовки. — Она может залатать вам крышу.　

Я потрясена:　

— Обязательно ей позвоню. Спасибо! От души!　

Ладжуна делает несколько шагов назад:　

— Ей просто деньги нужны — вот и все.　

— Я очень тебе благодарна. Честное слово!　

— Ага, — обогнув грязную лужицу, она идет прочь, и только тогда я замечаю, что из ее заднего кармана выглядывает какой-то маленький прямоугольник. Присмотревшись, я понимаю, что это не что иное, как один из пропавших экземпляров «Скотного двора».

Я все еще не свожу с книги глаз, когда Ладжуна останавливается и оборачивается. Она хочет что-то сказать, но передумывает, мотнув головой. Делает еще пару шагов и снова глядит на меня. Безвольно опускает руки и наконец произносит:　

— Если перейдете поле у вашего дома, окажетесь как раз у дома судьи, — она неопределенно кивает куда-то в сторону, указывая направление. — Там полно книг. Все стены ими уставлены — от пола до потолка. Только теперь они никому не нужны.

Глава пятая 　

Ханни Госсетт. Огастин, Луизиана, 1875

Беда порой напоминает нить, которая, пока ее пряли, успела запутаться и перекрутиться. Непонятно, как такое случилось и как теперь все исправить, но уже никуда не деться. В былые времена хозяйка любила захаживать в прядильню и, если находила у кого-нибудь такую вот запутавшуюся нитку, отделывала провинившуюся девочку — или женщину плеткой, веретеном или метелкой.　

Этот старый сарай и пугал, и манил. Женщины приводили туда детишек, работали и пели вместе, опускали нитки в кипящие кастрюли, куда добавляли купорос, индиго и кору пекана, чтобы они прокрасились. Оттенки получались красивые — синие, алые, ореховые. Просто загляденье! Но все страшно боялись, что нить запутается — а то и вовсе порвется, боялись наказания, которое за этим последует. Даже теперь, когда станки и прялки стоят в сторонке под слоем пыли, где-то под скамейками, вдали от чужих глаз, прячутся, точно сама беда, обрывки испорченных ниток и лоскутья бракованной ткани, и никто не знает о них, кроме нас и мышей.　

Проходя мимо прядильни, я вспоминаю об этих тайниках и пытаюсь придумать, как же мне отправиться следом за мисси и разузнать ее тайны? А потом в голове проносится: «Слушай, Ханни, а ведь куда проще будет занять место кучера и самой повезти мисси, куда ей там нужно, чем идти за ней по пятам! Ты ведь уже одета как мальчишка! Кто тут что заподозрит?»　

Я бегу в конюшню, по соседству с которой находится и каретник. Там я никого не встречу — это уж точно. Перси отправился на заработки — ему сейчас приходится чуть ли не каждый день подковывать чужих лошадей. Теперь, когда хозяйка не встает с инвалидного кресла, мисси Лавиния учится вдали от дома, а масса уехал в Техас, работы у кучера совсем нет.　

В конюшне я жду, когда появится мальчишка-прислужник. Наконец я вижу, как он бежит босиком по лужайке. Я даже не знаю его имени — последнее время прислуга здесь слишком уж часто меняется. Но он совсем еще кроха: рубаха доходит ему почти до колен. Она хлещет его по голым худеньким ногам, а он кричит на бегу, что мисси Лавиния требует подать к задним садовым воротам кэб, да поскорее.　

— Слышал-слышал! — рявкаю я в ответ, стараясь сделать голос погрубее. — Беги-ка в дом и скажи ей, что все скоро будет готово!　

Не успеваю я моргнуть — а мальчишки уже и след простыл, только столб пыли оседает там, где он стоял еще секунду назад.　

Я принимаюсь за работу — надеваю на лошадь уздечку, застегиваю подпругу и замечаю, как дрожат мои руки. Сердце колотится, точно молоток Перси.　

Тук-тук, дзыньк! Тук-тук, дзыньк!

С трудом запрягаю крепкую гнедую лошадь по имени Искорка, которая появилась у массы за год до войны. Когда я подвожу ее к экипажу, ставлю между оглоблями и затягиваю ремни, она недовольно фыркает и закатывает глаза, точно спрашивая меня: «А если нас хозяйка застукает, что будет, как думаешь?»　

Собравшись с духом, я взбираюсь по трем железным ступенькам на облучок — возвышение для кучера в передней части кареты, прямо над щитком, предохраняющим повозку от грязи. Если у меня получится обвести мисси Лавинию вокруг пальца