Шадизарский дервиш - Дуглас Брайан

Эан остановился и снова разинул пасть. Очевидно, это был способ успокоиться, к которому монстр прибегал время от времени.

Затем вновь зазвучал его странный квакающий голос.

Я потерял все — мою семью, мою жизнь, мою честь, самое мое тело… но до сих пор испытываю сильнейшую душевную боль при воспоминании о том, как их кони топтали наш товар. Вместе с этим товаром они как будто разрушали все надежды моей семьи когда-либо поправить дела. Надежду для моего отца на достойную старость, надежду для сестры — на достойное замужество… Все свои упования они возложили на меня, а я… я, схваченный и связанный, мог только бессильно наблюдать за происходящим!

Меня оставили в живых. Предводитель черных — его звали Заграт, — сказал что-то вроде: «Гуайрэ давно тоскует без живой плоти». Кругом засмеялись. Они продолжали смеяться, когда связывали мне руки и ноги и прикрепляли к седлу одной из лошадей, точно какой-то вьюк.

Я болтался на коне, меня тошнило от качки, я страдал от жажды и мечтал только о смерти. Все, что было мне дорого в жизни, уже погибло, — чего еще я мог от нее ожидать? Знал бы я!..

— Человеку не дано знать заранее свою судьбу, — изрек Олдвин и сам почувствовал себя глупо.

Эан не обратил на эту сентенцию никакого внимания. Он весь находился во власти воспоминания.

— Я не сомневался, впрочем, в том, что скоро умру. Разве Заграт не сказал, что Гуайрэ скучает без свежей плоти? У меня и в мыслях не было, что он имеет в виду нечто иное, а не самое обычное людоедство! Я только молил богов о том, чтобы меня

убили прежде, чем начать есть. Боги свидетели, я не страшился смерти, но перспектива быть сожранным живьем или сваренным заживо меня все-таки пугала!

Каково же было мое удивление, когда я предстал перед Гуайрэ. Она была нежна и прекрасна, такая ласковая и податливая! Она увлекла меня в свою постель и наградила самым большим счастьем, какое только может испытать человек.

В ее объятиях я забыл обо всем… Годами я даже не вспоминал отца и сестру, не говоря уж о больном брате. Мне было безразлично, что сталось с моей семьей. Видение моих убитых спутников не преследовало меня. Мои сны были спокойными, а дни — полны наслаждений и неги. Гуайрэ неизменно оставалась молодой и прекрасной, а я был по-прежнему достоин ее любви.

Наконец кое-какие подозрения начали закрадываться даже в мою глупую, пустую душу! Почему никто из нас не изменяется? Почему я не старею? И сколько зим прошло с тех пор, как я очутился в роскошном дворце?

Когда я спросил об этом королеву, она принялась смеяться и наконец сообщила мне о том, что минуло уже двести зим и что я, если буду по-прежнему «хорошим мальчиком», не состарюсь и не умру никогда. Я вечно буду вкушать блаженство в ее объятиях, вечно буду трапезничать в прекрасном саду — и все прочее…

Я успокоился и вновь погрузился в свое безмятежное счастье. Но затем я начал замечать, что Гуайрэ все реже зовет меня в свою постель. Я решил последить за нею.

О, меня терзала ревность! Клянусь, я даже не помышлял о том, что лишившись ее постельных милостей, я потеряю заодно и прочие дары, включая вечную молодость и вечную жизнь. Я же видел, что таковыми остаются окружающие королеву воины и личные слуги.

И я выследил ее… У нее появился новый любовник. Я не знаю, кем прежде был этот юноша. Она изменила его внешность по собственному усмотрению, так что теперь он был стройный белокожий красавец с медно-золотыми волосами. Я помню его руки с очаровательными длинными пальцами. О да, я до сих пор помню его руки! У него все пальцы, за исключением большого, были одной длины, и он красил ногти синей краской.

Я вошел с ним в дружбу. Он был весьма приветлив и охотно свел со мной знакомство. Он доверял мне! Мы вместе гуляли по саду и по окрестностям владений королевы, по самым окраинам. Я рассказывал ему разные истории — и те, что вспоминались мне из моей прошлой жизни, и те, что я узнал в моей жизни нынешней.

За двести зим их набралось немало, и многие были забавными. Я помню, как он смеялся! До сих пор этот радостный, почти детский смех стоит у меня в ушах!

И вот однажды я понял, что готов совершить то, чего не делал прежде никогда. Я завел его во время прогулки в зыбучие пески.

«Смотри, — сказал я тому, кто считал меня своим лучшим другом, — кажется, вон там, в песках, вырос прекрасный цветок!»

Я щелкнул пальцами, и юноша действительно увидел в песках цветок.

«Какое чудо! — наивно обрадовался он. — Она так любит цветы… У нее в саду тысячи цветов, но этот будет для нее особенным, ведь я сорву его среди песков, чтобы преподнести ей в дар…»

И с этими дурацкими словами он полез прямо в трясину. Сперва он даже не понял, что происходит. Его ноги засосало. Он дернулся, и тотчас погрузился по пояс. Он повернул ко мне свое глупое лицо и посмотрел на меня с детской верой в то, что сейчас я совершу чудо и спасу его от гибели.

«Помоги мне! — попросил он. — Ты видишь, я провалился».

«Да, — сказал я ему, — ты провалился, дружок, и ты пропал. Прощай».

Я повернулся и зашагал прочь. Он смотрел мне вслед — клянусь, я до сих пор ощущаю силу этого взгляда! Он звал меня и умолял вернуться! Он говорил, что произошло, должно быть, какое-то недоразумение, он отказывался верить в то, что все это происходит с ним наяву, да еще по моей вине.

Один только раз я повернулся к нему. Один раз. Я был уже довольно далеко, но все же обернулся и крикнул:

«Ты виноват в том, что из-за тебя Гуайрэ разлюбила меня!»

Не знаю, слышал ли он меня. Когда спустя день я вернулся к зыбучим пескам, я увидел лишь его руки. Они по-прежнему оставались на поверхности — изящные тонкие руки с накрашенными ногтями.

Гуайрэ пришла в ярость. Она сразу догадалась обо всем, что произошло. Она приказала схватить меня — о, я пытался бежать, боги свидетели тому! Меня настигли. Заграт сбил меня с ног и избил, а затем меня, покрытого синяками и кровоподтеками, связанного, швырнули к ногам моей повелительницы.

Она с силой ударила меня ногой по лицу.

«Презренный пес! — закричала она. — Ты убил того, кто был мне дорог!»

«Я люблю тебя, — сказал я ей. — И что бы ты ни сделала со мной, всегда буду тебя обожать».

«Лжешь, — прошипела она. — Ты лжешь, ничтожный раб, и твоя верность куплена дешевой ценой. Ты лжешь, потому что такова рабская природа!»

И конечно же, она была права. Я возненавидел ее в тот же самый миг — и ненавижу до сих пор. И до сих пор я ее верный, жалкий, ничтожный раб, ибо такова моя природа…

— Что она сделала с тобой? — тихо спросил Конан.

— Она приказала бросить меня в зыбучие пески, — ответил Эан безучастно. — Так они и поступили, ее возлюбленные черные воины. Отнесли меня туда и швырнули в трясину. Я погрузился в пески не сразу. Сперва солнце сгрызло мою кожу, потом ночной ветер заставил меня дрожать от холода. А к утру песок пришел в движение, и вот тогда я медленно опустился на самое дно.