Расплата - Ли Ванс

Я почувствовал себя опустошенным.

— Так почему ты плачешь? — снова спросил я через несколько минут.

— Потому что я запуталась, — ответила Дженна. — А когда ты мне вот только что рассказал свою фантазию о семейной жизни, о том, что ты чувствовал, когда был маленьким, и как у тебя разрывалось сердце, мне стало еще хуже. Потому что именно этого я и хочу. Глубоко-глубоко внутри, под всеми планами, которые я строю насчет своей жизни, я хочу именно такую семью и такую любовь — больше всего на свете. Вот почему я плачу.

Облегчение захлестнуло меня.

— Запуталась — это не страшно. Вдвоем мы сумеем с этим справиться.

— Как? — выкрикнула она. — Я влюбилась в тебя, а этого я как раз и не хочу! Как ты собираешься помочь мне разобраться с этим?

— Не знаю. — У меня неожиданно закружилась голова. — Но у меня есть еще одна фантазия. Та, которую я так и не решился рассказать тебе.

— Не хочу ничего слышать.

— Она очень проста. Моя фантазия — сделать тебя счастливой.

— Чтоб тебя! — Дженна снова расплакалась. — Именно об этом я и говорю. Именно из-за этого всего я уже ничего не понимаю.

Мы заехали в плотный туман, видимость нулевая. Когда я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Дженну, руля уже не видно. Одеяло превратилось в окровавленный саван, из которого выглядывает лишь ее бледное, безжизненное лицо.

— Извини, что не оправдал ожиданий, — говорю я.

— Ты знал, чего я хочу, — отвечает Дженна, отодвигаясь, когда я тянусь к ней. — Ты знал, как это для меня важно.

Туман проглатывает ее. Я пытаюсь схватить ее и чуть не падаю, и тут слышу, как кто-то зовет меня.

— Йо.

Я открываю глаза и вижу, что Кертис смотрит на меня в зеркало заднего вида.

— Приятель, ты там как?

— Все о’кей. — Я вытираю щеки тыльной стороной ладони и сержусь на себя за то, что сорвался при незнакомце. Мы приехали в аэропорт. — «Бритиш Эйрвейз», да?

Кертис кивает. У меня звонит телефон.

— Питер Тайлер.

— Куда вы направляетесь? — спрашивает Тиллинг.

— В Москву.

— Мы изъяли ваш загранпаспорт, когда проводили обыск в вашем доме.

— У меня их два. Второй — в моем дипломате.

Тиллинг молчит.

— Это не так уж и необычно для тех, кто часто путешествует на Ближний Восток, — неловко добавляю я. — Потому что надо посылать свой паспорт в разные посольства для получения виз, и никогда не знаешь, когда же они его тебе вернут… — Я замолкаю. — Грейс?

— Вы связались с Андреем? — отрывисто спрашивает она.

— Еще нет. Но думаю, что знаю, где он находится.

— В Москве?

— Точно.

Снова долгое молчание. Я слышу ее дыхание.

— Тот парень с татуировкой в виде кота Феликса… — Я меняю тему, беспокоясь, предприняла ли она что-то в связи рассказом Понго. — Вы ведь считаете это важной информацией? Вы думаете, он может быть как-то замешан в убийстве Дженны?

— Он искал Андрея накануне убийства вашей жены, и он жесток, — отвечает Тиллинг. — Поэтому да, считаю. Один старый полицейский, мой знакомый, говаривал, что одно совпадение — это ниточка, а два совпадения — клубок. Также он не советовал мне верить единожды солгавшему. Так что мне трудно быть в восторге от вашей информации, если только вы не дадите мне ее достаточно для того, чтобы самой проверить этого парня.

— Я бы дал, если б мог, — возражаю я, понимая, как уклончиво это звучит. Даже если бы я хотел предать доверие Понго, мой поступок привел бы Грейс прямехонько к Терндейлу, а возможно, и к Кате. — Мы по одну сторону баррикады в этом деле, Грейс. Клянусь. Я свяжусь с вами, как только мне удастся поговорить с Андреем.

— Мне достаточно сделать один звонок в аэропорт — и вы не сядете в этот самолет.

— Тогда мы, возможно, никогда не узнаем, что же было в том пакете, — заявляю я, надеясь, что она просто блефует.

Кертис останавливает машину у обочины и вытаскивает чемодан, пока я жду ее ответа.

— Мне это совершенно не нравится, — говорит Тиллинг наконец. — Обязательно оставайтесь на связи.

Телефон отключается. Я вылезаю из машины, и Кертис протягивает мне мой багаж, затем поднимает очки на лоб и смотрит мне прямо в глаза.

— У вас точно все нормально? — спрашивает он.

— Не волнуйся, приятель, — отвечаю я, расправляя плечи и протягивая ему двадцатку.

— Тогда удачи.

13

Я иду по тускло освещенной тропинке через парк у Патриарших прудов, и утоптанный снег скрипит у меня под ногами. Портье в гостинице не одобрил моего решения прогуляться, его преувеличенно недовольная гримаса намекала, что американцы, болтающиеся по Москве ночью, обычно заканчивают свой путь в реке, или, что вероятнее, указывала на его недовольство упущенной возможностью получить на чай, вызвав мне машину. Я проигнорировал все эти намеки, поскольку мне нужно было размяться. Перелет казался нескончаемым, я час за часом, как приклеенный, сидел в узком кресле, пытаясь представить, во что такое Андрей мог вляпаться, что собрало бы воедино все детали, которые мне удалось узнать за последние несколько дней. Мне так хотелось, чтобы он снял трубку, когда я звонил ему из гостиницы, и тогда сейчас мы бы сидели в теплом баре, пили пиво и вместе разбирались с ситуацией. Как любит говаривать Теннис, «Если бы желания были лошадьми, мы бы давно уже утонули в навозе».

Площадь за парком окружена низкими кирпичными домами, и почти треть окон светится. Улица Андрея находится на северо-восточной стороне. Кучка подростков, празднующих вечер пятницы, собрались возле скамейки недалеко от меня. Они курят сигареты и болтают по-французски, на земле у их ног валяются коньки. Экспатрианты обычно держатся друг друга — я заметил английскую больницу в нескольких кварталах отсюда. Я выуживаю карту, которую дал мне портье, и еще раз сверяюсь с ней, чтобы проверить, не заблудился ли я. Названия на карте даны в английской транслитерации, что делает ориентацию в городе, полном надписей кириллицей, серьезной проблемой. Один из французов нараспев обращается ко мне, в то время как другие продолжают смеяться. Я тут же вспоминаю, как Андрей мне однажды сказал, что единственная общая черта у всех европейцев — то, что они не любят французов. Впрочем, это всего лишь дети.

Здание, в котором живет Андрей, шестиэтажное, с классическим фасадом. Квартира у него номер одиннадцать. Несколько минут я просто прогуливаюсь по улице, рассматривая фасад в тщетной попытке угадать, где окна Андрея, и выяснить заранее, есть ли кто-нибудь дома. Я сильно нервничаю. Двое полицейских в помятой патрульной машине размером не больше, чем «фольксваген-жук», проезжают мимо меня во второй раз, и водитель притормаживает, чтобы его напарник мог меня рассмотреть. Пора идти. Как бы я ни нервничал сейчас, все равно лучше быть здесь, чем дома в своей кухне, стреляя вхолостую из отцовского пистолета. Я перехожу дорогу и открываю дверь подъезда одним из тех ключей, которые мне дала Катя.

Я иду вверх по лестнице, ненадолго останавливаясь на каждом этаже, чтобы посмотреть номера квартир. Сверкающее лаком красное дерево обрамляет стены, оклеенные бежевыми обоями, и подбитые медью двери. Стиль напоминает отделку в роскошном отеле. Холл окутан тишиной, лишь иногда загудит вода в трубах. Единственный запах — запах средства для полировки дерева. Все здание, должно быть, было создано специально для того, чтобы предоставить жилье командированным западным топ-менеджерам. Я жил в подобных квартирах в Лондоне и Токио и хорошо помню, что холодильники в них набиты коробками окаменевшей пищевой соды и высохших лаймов. Тишина только усиливает мою нервозность.

Квартира номер одиннадцать обнаруживается на четвертом этаже. Я прикладываю ухо к двери, но изнутри не доносится ни звука. Звонка нет, поэтому я коротко стучу по твердому дереву — костяшки пальцев сразу заболели — и снова слушаю. Ничего. Я выуживаю ключи и маленький фонарик из кармана пальто. Трудно не чувствовать себя вором, открывая дверь чужой квартиры. Сигнализация пищит, как рассерженная утка, и я поспешно ввожу код, облегченно вздыхая, когда она замолкает и над дверью загорается зеленый индикатор. Дверь с металлическим щелчком закрывается за моей спиной, и я оказываюсь в темной квартире.

Узкий луч света от моего фонарика путешествует по хаотичному набору предметов: засохшему цветку на полке, перевернутому стулу, пачке журналов, разлетевшихся по полу Я пару раз громко говорю: «Эй!», слушая, как потихоньку затихает мой голос. Я понимаю, что больше всего я боялся найти мертвое тело Андрея, но запаха смерти не ощущается — только затхлый, кислый запах гниющих продуктов. Я шарю рукой по стене за своей спиной, нахожу несколько выключателей и поворачиваю их все.

Квартира распланирована как мансарда — это длинная комната с высокими потолками, разделенная на зоны. Справа от меня, в кухне, на мойке из нержавейки высятся горы грязной посуды, многие дверцы шкафчиков распахнуты. Прямо передо мной — обеденный стол, его поверхность покрыта упаковками из фаст-фуда. Газеты, в кусочках засохшего сыра и в пятнах кетчупа, свисают со стола, их заляпанные жиром страницы просвечивают насквозь. Повсюду разбросаны пустые банки из-под пива, их верхние части покрыты сигаретным пеплом. Я медленно двигаюсь налево, к мягкому уголку. На белом кожаном диване валяется пожелтевшая подушка и коричневое шерстяное одеяло; в стакане на кофейном столике лежит использованный презерватив. Я поднимаю несколько журналов с паркета возле дивана и просматриваю их. Футбол, рок-звезды, порно для геев. Порноснимки вызывают отвращение: на цветных фотографиях изображены обнаженные татуированные мужчины, привязанные к скамьям, и кое-что похуже. Подписи под ними немецкие. Не знаю, кто здесь живет в последнее время, но это никак не может быть Андрей.