После огня (СИ) - Светлая Марина

— Лемман, — поправил его Рихард.

Мальчишка быстро достал из сумки конверт, сверился и сказал:

— Простите, Лемман. Мне необходимо передать ей предписание явиться двадцать третьего апреля к зданию мэрии.

— Зачем?

— По городу действует распоряжение о задействовании гражданских лиц, не прошедших денацификацию, для перезахоронения жертв нацизма. Все в предписании.

Он сунул в ладонь Рихарда конверт и попросил расписаться в получении, будто не заметил того, что у немца только одна рука. После ухода солдата тот раскрыл конверт и прочел бумагу, адресованную Грете. Официальное уведомление о перемещении в Лёррах для перезахоронения погибших там евреев. Оно было подписано только накануне капитаном Анри Юбером. Слухи о том, что будут эти перезахоронения, ходили давно. Кто повинны, тем и хоронить. Но Грета! Грета, которая в жизни никого не обидела!

Рихард скрежетнул зубами и бросил окаянную бумажку на стол. Будь у него две руки! Это дело мужчин, а не женщин! Будь у него только две руки!

Предписание лежало на столе до самого вечера, когда Грета, не чувствуя ног, почти упала на стул в кухне. Было тихо, будто в доме она одна, и только свет из комнаты свекра подсказывал, что тот сейчас непременно выйдет ее встречать, как он это делал всегда. Притянув к себе ближе бумагу, прочитала, что ей надлежит сделать, зло улыбнулась подписи и опустила голову на сложенные на столе руки. Она такая же, как все. Повинная.

На плечо ей легла тяжелая ладонь и чуть-чуть сжала его.

— Я весь день об этом думал, — сказал Рихард.

— Зачем? — Грета встрепенулась. — Побудете немного без меня. Это недолго.

— Угу… Недолго… Недолго умом тронуться. Я не пущу тебя туда. Я знаю, что это такое. Я видел в войну братские могилы. Сам хоронил.

Грета прижалась щекой к его ладони и попыталась улыбнуться.

— Я справлюсь.

— Поговори с ним.

Она бросила быстрый взгляд на Рихарда и отвернулась.

— Нет.

Он обошел вокруг стола и сел напротив, всем своим видом показывая, что отступать не собирается.

— Поговоришь, иначе это сделаю я. Он поможет тебе. Он бы давно тебе помог, если бы ты позволила.

— И вы не станете этого делать!

— Ты запрещаешь мне?

— Называйте, как хотите, — кажется, она впервые сердилась на Рихарда. Но и он сердился не меньше. Окинул ее взглядом из прищуренных глаз и выпалил:

— Ну и дура! Ты его сколько еще изводить будешь?

Грета вспыхнула. Если бы он знал, что этот француз убил его сына! И тут же подумала, что придется испытать Рихарду, если он узнает о том, кто на самом деле человек, с которым он столько времени живет под одной крышей.

— Они нас изводят дольше, — равнодушно ответила она.

— Война закончилась, Грета! И что бы там ни было, оно осталось в войне! А в этой жизни тебе попался он.

— Ничего не закончилось! — она бросила ему бумагу из комендатуры. — Где он мне попался? Среди этого?

Рихард взял уведомление и убрал его в сторону. А потом посмотрел ей в глаза и сказал:

— Да. И среди этого тоже. И ты тоже попалась ему среди этого. Или только у тебя прошлое?

У них у всех было общее прошлое. На троих. Она об этом знала. Ноэль об этом знал. Рихард — нет.

— Пусть его прошлое остается с ним.

— А оно и так с ним. Как твое — с тобой. Но оно прошлое. И сейчас у тебя есть надежда выбраться из всего этого. А ты… Ты моришь себя голодом, как последняя идиотка. А он в глотку льет спиртное! Вы с ума сошли, да? Ты в зеркало давно смотрела? На кого ты стала похожа? Хильде бы это не понравилось!

— Я ем! — заявила Грета. — Сколько хочу, столько и ем. А Хильде не понравилось бы, что я забыла ее сына! — она с шумом отодвинула стул, на котором сидела, и вскочила. — У меня есть муж. И это не он! — она указала рукой куда-то в сторону второго этажа.

Следом вскочил Рихард и стукнул ладонью по столу.

— Ты вдова, Грета! Вдова, слышишь?! — взревел он. — И ты никому ничего не должна, кроме себя! И вместо того, чтобы позволить себе быть счастливой, ты… ты хоронишь себя заживо!

— А я счастлива! — выкрикнула она и вышла из кухни.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

Ссориться с Рихардом было неправильно. Он был единственным, кто искренне заботился о ней. Сегодня он коснулся того, что болело. Болело давно, но от этого не становилось легче.

В своей комнате она сидела в кресле, прислушиваясь к звукам в доме. Снова тихо. Снова тикали часы, отмеряя ее жизнь. Ее, Рихарда… Ноэля. Но не жизнь Фридриха.

«Ты вдова, Грета! Вдова, слышишь?!»

Вдова. Страшное слово. Но вдовы имеют право любить. Быть любимыми. Потому что ничего не возвращается. Потому что приходится идти дальше. И неизвестно, есть ли выбор, с кем идти. Есть ли вообще хоть какой-нибудь выбор?

Внизу Рихард громко хлопнул дверью. Грета вздрогнула. В тишине звук был слишком резкий. Она знала, старик все еще сердился.

«И что бы там ни было, оно осталось в войне!»

В войне остался Фриц. Так случилось, что это Ноэль убил его, а не наоборот. Так случилось, что она полюбила Ноэля. Господи, да как же так случилось? Как такое вообще возможно? И вместе с тем, почему это не удивляет ее? И все, что она может испытывать — это горечь.

В коридоре послышались шаги, которые она ждала с самого вечера. Чего, по сути, еще она ждет в жизни, кроме этих шагов? Нужно быть честной — с тем, что Фрица уже не будет, она смирилась давно. А этих шагов, от которых скрипели ступеньки лестницы и пол второго этажа, она ждет ежечасно. И они тоже отмеряют ее жизнь. По привычке глянула на часы. Почти одиннадцать.

«Если таким я тебе не нужен, то я с этим ничего уже не смогу поделать».

Нужен!

Господи, нужен!

Потому что без него уже ничего не имеет значения. Даже то, что она сама считала правильным. Но возможно ли приносить всю жизнь в жертву памяти? Она любит его. Ведь она давно поняла, что любит. И принимала это как данность, не задумываясь над тем, возможно ли любить того, кто был врагом. Да и врагом ли?

Рихард прав. Прошлое будет с ними всегда. Но у них может быть будущее. Стоит лишь ей сказать…

*****

Оказавшись в своей комнате, Рихард сел на кровать и с трудом перевел дыхание. Он устал. Устал бесконечно за один только этот прошедший день. И за всю жизнь. Жизнь оказалась трудной. Такой никому не пожелаешь.

Восемнадцатилетнем юношей он попал на фронт. Его оторвали от семьи, от дома, от того места, куда он врастал корнями. Вырвали и бросили в Лотарингию, воевать. Его и отца. Отец погиб в первые же дни той первой войны, оставив их с матерью сиротами. А потом сам Рихард лишился руки. Это было Рождество, и ему было девятнадцать. Он еще помнил братания. Он помнил походы по траншеям из окопов к французам и наоборот. Он помнил, как возле него рванул снаряд, и как мир перестал существовать.

Зато он вернулся в Гамбург, к матери. Никому не нужным калекой. И учился жить заново — принимая себя таким. Ему повезло бесконечно. Еще в госпитале он встретил Хильду. Она служила медицинской сестрой. И она была первой, кто сказал ему, что он может жить, что он ничем не хуже прочих. Сказала своеобразно, как было свойственно только ей одной. Завела его в какую-то подсобку в госпитале, где не было никого. Поцеловала крепко и стала раздевать, будто утверждая его право на жизнь. На следующий день его выписали. Еще через неделю они с Хильдой обвенчались. А в положенный срок на свет появился Фридрих.

Потом было много всего. Поражение в войне, нищета, голод. Начало какой-то новой жизни, бесконечные идеи. Потом умерла мать. И они продали ее старый домик и открыли антикварную лавку, первым товаром которой был мебельный гарнитур и несколько картин из дома фрау Лемман — очень старых, доставшихся от ее бабушки, о которой говорили, что она была из богатых. Жизнь налаживалась. Фриц рос. Встретил Грету, которая хоть и была старше его на два года, но показалась им с Хильдой славной девушкой. Потом родился Гербер, и лучше быть, конечно, уже ничего не могло.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

А теперь ничего нет. Ни лучше, ни хуже. Совсем ничего.