Толкиен. Мир чудотворца - Никола Бональ

«Орлы — не из добрых птиц. Некоторые из них трусливы и жестоки. Но орлы из древнего племени с Северных гор были крупными птицами, гордыми, могучими и благородными».

Как нередко бывает у Толкиена, северная, то есть нордическая, кровь служит залогом величайшей добродетели, и не только у орлов. Посему именно северные орлы выручают незадачливых путешественников из переделки и сокрушают орков, которым не достать до их гнездовий, — слишком высоко. Как говорится, долг платежом красен, тем более что дальше мы узнаем, что «Гэндальф, который часто бродил в горах, однажды оказал орлам услугу и залечил рану их повелителя».

Но самое необыкновенное существо в «Хоббите» — Беорн.

«Он — оборотень, он меняет свою шкуру, становится то огромным черным медведем, то громадным черноволосым человеком с большими руками и пышной бородой».

Есть у этого оборотня и другие милые привычки:

«Он держит коров и лошадей, таких же замечательных, как сам. Они на него работают и с ним разговаривают. Он их не режет и не ест, и на других зверей не охотится».

Как и Берен, Беорн — вегетарианец. Этот удивительный суровый герой принадлежит к числу, пожалуй, самых фантастических персонажей Толкиена. Однако не он один очеловечен в повести:

«Собаки умели по желанию вставать на задние лапы и носить предметы в передних… Одна из них [овечек] несла белую скатерть… у других на широких спинах стояли подносы с мисками, тарелками, ножами и деревянными ложками… Пони вкатили в холл круглые, как барабаны, чурбаки…»

При всем том никто в этом своеобразном «Диснейленде» не похож на нас — людей.

Однако путешественникам пора в дорогу, и вскоре они встречают стремительного оленя и пробуют подстрелить его из лука. Но олень, вернее олени, появляются не случайно — и дальше мы читаем:

«Если бы они [гномы с Бильбо] больше знали об этих местах и поразмыслили над тем, что могла означать охота и появление белых оленей, они бы сообразили, что уже подходят к восточному краю леса…»

А так лесная тропа казалась им бесконечной.

Что же касается встречи Бильбо с драконом, тут, сказать по правде, нет ничего особенно примечательного. И тем не менее:

«Огромный красновато–золотистый дракон крепко спал… Под брюхом, лапами и свернутым толстым хвостом на полу лежали груды драгоценностей, обработанное золото, золото в слитках, камни, серебро, на все это падали багровые отсветы, как кровавые пятна… Бильбо… всерьез не представлял себе всего их великолепия, очарования, сверкания и притяжения».

Про сокровища помимо того сказано, что дракон знает их все наперечет, до последней золотой крупицы. Ну а зовут дракона Смауг (от старинного немецкого глагола «скользить»), к тому же в болтливости он ничуть не уступает Глаурунгу. Ему в радость потолковать с Бильбо «по душам» и узнать хоббита поближе:

«Ну же, вот! Я тебя чую и слышу, как ты дышишь. Иди сюда, выбирай, здесь всего много!»

Толкиен даже выставляет Смауга в выгодном свете, и кому–то даже жаль его, когда он погибает. Однако Бильбо «был в ужасной опасности поддаться драконовым чарам… Смауг как личность подавлял его…»

В результате их беседа едва не кончилась плохо для Бильбо, но ему удалось совладать с собой и унести ноги. Со Смаугом покончит Бард, отважный человек из близлежащего городка, и к тому же (не случайно) на редкость благородный.

Гномам и Бильбо еще придется столкнуться с варгами и орками в кровавой битве. А последние среди животных, удостоенные серьезного внимания у Толкиена, — птицы. Сперва на сцене появляется старый дрозд, и это, разумеется, символично, что тут же объясняется так:

«Он очень стар, наверное, последний из тех, которые летали во времена моего [предводителя гномов Торина] отца и деда; они были доброжелательными и совсем ручными, волшебной породы. Может быть, и этот живет лет двести или больше. Жители Дейла научились понимать их язык и посылали их с поручениями в Озерный город и дальше».

Затем прилетают вороны, которые, как указывает автор, весьма различаются меж собой:

«То были вороны! Притом какие–то подозрительные и нахальные… Вороны не такие. Гномы Трора с ними крепко дружили; вороны часто приносили нам тайные вести и получали в награду блестящие украшения для гнезд».

Таким образом, птицы у Толкиена тоже своего рода посвященные — и понять язык их и тайны может далеко не всякий.

Глава четвертая

Герои–воители и женские образы

Толкиен создавал свой мир, живший великими войнами и победами, по образу и подобию того мира, что воспевался в рыцарских романах. У Толкиена битв и правда предостаточно, поскольку в них–то и проявляется истинное величие его героев–воителей. И как тут не вспомнить знаменитые артуровские легенды о доблестных и благородных рыцарях Круглого стола: ведь именно их незабываемые образы, и это очевидно, вдохновляли создателя «Властелина Колец» как, пожалуй, ничто другое.

В этой связи небезынтересно отметить, что специалисты по средневековой литературе, в частности, исследователи артуровских легенд, нередко упускают из виду один весьма примечательный факт — то, что в рыцарских романах сплошь и рядом битвы да ристалища. Но битвы, очевидно, случаются не просто так, а с определенной целью, хотя их так много, что, в конце концов, невольно ловишь себя на мысли: а что, если главная их цель — битва сама по себе, то есть битва, таящая в себе некий символический смысл и благодаря этому превращающаяся в «великую священную войну», которая захватывает всех и каждого, противопоставляя грозному противнику или чудовищу.

Впрочем, такое противоборство, задуманное как своего рода духовное — а также физическое — упражнение, в результате становится делом избранных — касты добродетельных воителей, сиречь рыцарей.

Поиск — тоже удел благородных рыцарей, входящих в воинскую касту, решительно не признающую ни духовенства, ни крестьянства. А поиск для воителя — это и эпопея Силы, и Евангелие; не случайно название древнеиндийской касты воинов–кшатриев происходит от санскритского слова «кшатра», что, среди прочего, означает силу. Только Сила способна открыть рыцарям врата в Царство Грааля. Всем известно, какой силой обладали Ланселот, Гавейн и Персиваль, чья доблесть «неподвластна годам». К тому же, если вспомнить легенду «В поисках святого Грааля», тот же

«Галаад(54) никогда не уставал от праведных рыцарских дел».

Избранный среди равных, он не ведает устали и в сражениях, и эта истинно рыцарская добродетель, вкупе с несравненной нравственной чистотой, делает его самым что ни на есть идеальным героем–воином, куда более совершенным в сравнении с Гавейном, Ланселотом или Персивалем, достойнейшими представителями рыцарского роду–племени. Под стать рыцарям Круглого стола и Арагорн с Эомером: и они в бою не знают усталости.

В Средние века главные социальные группы составляли духовенство и знать — «молельщики» и «ратники». Но по иерархическим меркам священники стояли выше рыцарей; помнит о том и Арагорн, когда просит Гэндальфа, вылитого Мерлина, венчать его на царский престол. Если обратиться к древнеиндийской мифологии, то, по одной ведийской легенде, после того как первочеловека Пурушу, расчленив, принесли в жертву богам, из головы его возникли брахманы — жрецы, а из рук — кшатрии, воины; Арджуна, герой «Махабхараты», по прозвищу Долгорукий воин, подобен Нуаду, герою кельтской мифологии, по прозванию Серебряная Рука. Сила — неотъемлемое его достоинство. Впрочем, следует отметить, что изначально существовала одна общая каста жрецов и воинов — хамса.

Для большинства так называемых архаических обществ характерно деление на три основных класса — жрецов, воинов и производителей. Подобная «трехфункциональность — термин, введенный уже упомянутым нами Жоржем Дюмезилем, — свойственная индоевропейским народам, встречается и в «Государстве» Платона. Нус, то есть ум, — качество философов. Тумос, или сила, — достоинство «стражей» Города. А Эпитуметикон, то есть чувство, — свойство ремесленников и простолюдинов. Во «Властелине Колец» первую функцию олицетворяет Гэндальф, вторую — Арагорн, третью — хоббиты, любители хорошо покушать и покурить.

Каково первое достоинство рыцаря? Конечно, красота, которая непременно должна быть под стать силе. Боромира, Фарамира, Эомера и Арагорна превозносят за их величие и красоту. А престарелых властителей — Теодена и Денэтора почитают за благородство. Что до красоты, у

Толкиена в этом смысле вряд ли кто может тягаться с эльфами — рослыми, сероглазыми, белокурыми или черноволосыми.

Все эти качества — наследие Средних веков. Средневековье — время «реалистичное», тогда неразрывна была связь между словом и делом, между обличием и мыслью. Душевное уродство отражалось на лице, точно так же, как красивое лицо служило залогом чести и отваги. Красота связана с молодостью: людей старше 35 лет по тем временам почитали стариками, при том что большую половину тогдашнего народонаселения составляли двадцатилетние, а рыцарские подвиги вершились начиная с 14-15 лет. Поэтому вряд ли стоит удивляться по–детски безотчетному неистовству средневековых рыцарей. Однако же, это самое неистовство не помешало рыцарям Круглого стола из «Смерти Артура»(55) достичь канонического возраста, то есть прожить значительно больше 40 лет, что скорее символично, чем реально. Ланселот, к примеру, доживает до восьмидесяти лет, а сам Артур — до ста… У Толкиена возраст не играет такой важной роли, поскольку срок жизни у его героев сам по себе довольно долог: Арагорну, например, в начале «Властелина Колец» восемьдесят семь лет, а между тем он едва достиг зрелости.