Ричард Львиное Сердце: Поющий король - Александр Сегень

— Как ты можешь якшаться с этим проходимцем де Жизором! — возмутился Ричард, путаясь мыслями. Может быть, Танкред и впрямь решился на такую низость — подделать письмо?

— Он не проходимец, — отвечал Филипп-Август.

— Ты забыл, как мы повалили его дьявольский вяз? Забыл?

— Почему дьявольский? — пожал плечами Филипп-Август.

— Потому что где еще ты видел такие исполинские вязы?

— Это еще ничего не значит.

— Значит, Филу, значит. Так ты твердо заявляешь, что это письмо написано Танкредом самому себе?

— Может быть, не сам Танкред его писал. Разумеется, не сам. Но сочинил сию эпистолу кто-то по указке короля Сицилии.

— А почерк? — спросил Ричард, желая верить своему старому другу, но имея для этой веры слишком мало оснований.

— Почерк? — усмехнулся Филипп-Август. — Да мало ли вокруг умельцев подделывать почерки? И не то подделывают! Сенешаль Жан рассказывал мне о людях, наделенных даром не только изобразить на пергаменте любые письмена, но даже придумать содержание манускрипта, да так, что любой знаток скажет: «Да, это было сочинено и написано в таком-то веке таким-то и таким-то человеком». Немудрено, если в ближайшее время обнаружится какое-нибудь новое Евангелие, состряпанное такими искусниками.

— В таком случае вот тебе мое умозаключение, — строгим голосом заявил Ричард. — Письмо Танкреду, якобы от тебя, сочинил не кто иной, как этот пакостный Жан де Жизор. И надеюсь, в скором времени тому найдутся доказательства.

— Возможно, возможно… — вздохнул Филипп-Август, хмурясь. — Хорошо бы еще было, если б ты, мой дорогой Уино, нашел четкие доказательства того, что моя сестра Алиса утратила невинность и не способна претендовать на брак с тобою.

— Ты опять, Филу? — возмутился Ричард.

— Опять, дружочек, опять! Ты думаешь, я не чувствую себя оскорбленным, когда ты, отвергнув мою сестру, предлагаешь руку и сердце первой попавшейся смазливой принцесске?

— Я бы попросил не называть Беранжеру первой попавшейся! — вскипел король Англии. — И чего же ты добиваешься? Чтобы я приказал привезти сюда Алису для освидетельствования? Перестань, Филу, прошу тебя! Не морочь голову ни мне, ни себе.

На том и закончился этот разговор, а вскоре, в первых числах ноября, в Мессину наконец-то прибыли вдовствующая королева Англии Элеонора и невеста короля Англии — принцесса Беренгария Наваррская.

Глава десятая

ЭЛЕОНОРА

Узнав о том, что мать и невеста переправились через пролив и приближаются к Мессине, Ричард, облаченный в парадные одежды, выехал их встречать в окружении своих самых приближенных рыцарей, оруженосцев и летописцев. Сердце его отчаянно колотилось. Он истосковался по Беренгарии, и ему не терпелось поскорее увидеть ее.

Но не меньше он трепетал от предвкушения встречи с матерью. Он так давно не виделся с нею и лишь теперь понимал, сколь сильно соскучился по ней и как сильно любит ее. В его памяти всплывали многие другие их встречи после долгой разлуки, и из глубин сердца поднимался теплый ручеек. Он услышал ее полный обожания голос, ласковые слова: «Спой, мой рыжий жавороночек». Вспомнилось далекое беспечное тулузское утро, византийское зеркало в очень красивом обрамлении из красного дерева, обработанного искуснейшим резчиком, — слева змий льстиво предлагает Еве яблоко, справа Адам задумчиво опирается на дубину, хотя грех явно еще не совершен, и зачем ему понадобилось орудие, непонятно. Сверху, — Господь Бог Саваоф в виде красивого и весьма мужественного старца взирает на созданный Им мир, зачем-то подняв вверх десницу. Под Ним два ангела летят навстречу друг другу, один с трубой, другой с фонарем. Внизу стоит Смерть с косой и, приложив костлявую длань козырьком ко лбу, выглядывает себе первую жертву — первородный грех еще только ожидается, и острие косы не успело окраситься кровью. А посреди всего этого — лицо юного Ришара, отраженное в зеркале. Ришар только что вошел в спальню матери и теперь смотрится в зеркало среди намечающегося грехопадения Адама и Евы. Вот он взял со столика листок пергамента, на котором переписано новое сочинение Бертрана де Борна, и, прочтя первые строки, бросил листок обратно на стол. Произнес тоном скучающего знатока:

— Не лучшее, что он сочинил.

— Да? Ты так считаешь? — взволнованно говорит мать. — Отчего же, солнце мое?

— Мне не нравится, что он пишет, будто из-за немилости со стороны возлюбленной ему не радостна даже Пасха в цвету. Я бы все же воздерживался от таких дерзостей. Стихи стихами, а святые чувства христиан надо беречь.

— Что за брюзжание, Ришар! Брюзжишь, как какой-нибудь патер, влюбившийся в прихожан очку. Ты не в духе? Как твой роман с прелестной Ауиной?

— Она глупа как пробка и надоела мне до колик под ребрами. Правду говорят, что Бертрана бросила милашка Мауэт?

— Еще бы, ведь она застала его с Гвискардой в самый любопытный миг, когда они только что принялись нарушать мезуру [45]. Все же Бертран мил. Этакий большой ребенок.

— Из-за того большого ребенка, мама, человек двадцать уже отправились на тот свет.

— Что же, если это заведение существует, должен же его кто-то посещать.

— О чем ты?

— О том свете, сынок. Ну, а что нового в мире?

— В мире?.. Да все та же скука… Хотя, впрочем, я не прав. Слыхала? Бекета причислили к лику святых.

— Слыхала. Бедный Генри, теперь ему будет гораздо труднее доказать, что он тоже благонамеренный христианин.

— Мне жаль отца. Ведь Томас был порядочная скотина. Отец все сделал для примирения с ним, а он… Вряд ли отцу удастся зазвать в Оксфорд хороших преподавателей. Все отвернулись от него.

— Такова жизнь, мой мальчик. Солнце твоего отца уже давно закатилось, и вам, мои соколята, пора попросить у него примерить корону Англии.

— Нет уж! Воевать против собственного отца? Уволь! Лучше я отправлюсь в Палестину. Кстати, как ты думаешь, не поехать ли мне и впрямь в Святую Землю? Там сейчас стало так весело! Представь себе, тамплиеры начали войну против старца горы Синана и двинули свои полки к северу от Иерусалима.

— Вот как? Они еще в прошлом или позапрошлом году намеревались это сделать.

— Но ведь в прошлом году у них переизбрали великого магистра и произошло воссоединение с теми, кто пасся под крылышком у короля Людовика.

— Ах, ну да, я слышала что-то такое. Что же подвигнуло их начать войну в этом году?

— Убийство триполитанского графа Раймунда. Его нашли с кинжалом в затылке и всего обсыпанного золотыми монетами. Это переполнило чашу терпения. Как я люблю это выражение — так и хочется увидеть чашу терпения, которая переполняется и из нее текут лавины разгневанных воинов. Если я отправлюсь воевать в Святую Землю, обязательно закажу себе знамя с изображением переполненной чаши терпения! Так что, идти мне воевать с ассасинами, мама?

— Твой отец отправился в крестовый поход в таком же нежном возрасте, как ты сейчас. И что из этого получилось? Ничего хорошего. Дабы как следует научиться воевать на Востоке, надо хорошенечко повоевать со своими, в Европе. Подружись с де Борном.

— С этим бешеным?.. Хочешь, я спою тебе свою новую сирвенту? Правда, я еще конец не придумал.

— Спой, мой рыжий жавороночек.

…Сколько же лет прошло с того разговора в Тулузе? Около двадцати?.. А помнится, будто вчера. Его никто больше не называл рыжим жавороночком. Мама, мама…

Не проехав и мили от своего стана, король Англии встретил долгожданных гостей. Беренгария показалась ему еще прекраснее.

— Эн Ришар! Дорогой мой! Как я тосковала! А вы? Вы не разлюбили меня за эти дни?

— Дни?! Они показались мне годами, любовь моя!

Увидев мать, Ричард так и обомлел — Элеонора вновь выглядела моложе своих лет. Пребывание в женской обители Фонтевро пошло ей на пользу или наоборот — бегство из обители? Глаза ее, как когда-то давно, сверкали изумрудной зеленью, седых волос почти не было видно, вдовствующая королева выглядела очаровательной пожилой дамой с отчетливыми следами былой пленительной красоты.

Увидев Ричарда, Элеонора залюбовалась им и, прежде чем подойти и поцеловать, вдруг запела своим приятным голосом:

Вот явится в сиянье эн Ришар —Храбрейший и достойнейший король.И блеск алмазов, злато, серебро ль —Все забывается, когда идут полкиИ блеск доспехов ярок, как пожар,А в шлемных щелях — взоров огоньки.Люблю мельканье расписных щитов.Люблю плюмажей радостный полет.Люблю, когда со всех сторон реветЛихая битва, ломятся мечи,И кони ржут, лишившись седоков,И струи крови льются, горячи!

Это была кансона, сочиненная Бертраном де Борном в те времена, когда Ричард со своим старшим братом Анри и только что ставшим королем Франции Филиппом-Августом воевал против собственного отца, короля Англии Генри Плантагенета. Вскоре после появления на свет этой кансоны Ричард обрел свое львиное прозвище.