Короткое время бородатых - Борис Екимов

- Здесь больно? А так? А теперь? Да не ври только, говори правду.

Она уже поколдовала над его разбитой губой и на глаз, совсем заплывший, повязку какую-то прилепила, а теперь принялась ребра щупать, заметив на боку, чуть ниже подмышки опухоль.

- Так больно? А вот здесь?

Андрей толком ответить не мог: голова была налита вязкой, непроходящей болью, а стоило закрыть глаза, как появлялись фиолетовые круги на черном, будто в черную воду бросили камень и фиолетовые круги шли один за другим.

Здесь же сидела Наташа. Ее лицо сливалось с белой стеной, и оттого глаза и волосы казались угольно-черными.

За дверью, в коридоре и возле вагончика не смолкал топот сапог, разговаривали, ругались; кто-то шлепал по лужам возле окна и карабкался по стене, силясь заглянуть в комнату.

Наконец врачиха потрепала Андрею волосы, сказала:

- Иди ложись. Завтра придешь. Не вздумай на работу ходить.

И, приоткрыв дверь, позвала:

- Славик, помоги Андрею.

Но Андрей поднялся сам, и Наташу, которая хотела ему помочь, остановил.

- Спокойно. Все в порядке.

Вошедший в комнату Славик закричал нарочито радостно:

- Ну, я же говорил, что панику подняли! Били-били, колотили, убили, разбили! Крик, шум. Не дано женщинам знать нашего мужского, исключительно мужественного организма. Пошли, Андрюха.

В коридоре его окружили парни. Они подходили к Андрею, спрашивали: "Ну, как? А кто? Вот скоты! Неужели не заметил?" - и переводили глаза на Наташу, рассматривая ее беззастенчиво.

Наташа, шепнув Андрею: "Я зайду завтра", быстро вышла из комнаты. Славик бросился за ней.

Андрей же улегся в постель.

Дверь открывалась беспрестанно, но никто не тревожил его разговором. Только Григорий, присев на кровать, спросил:

- Ты точно никого не узнал?

- Да, - проговорил Андрей, открывая глаза. - Было темно, а я только что вышел из комнаты. И ошалел от первого удара.

- А голоса?

- Они молчали.

- Извини, пойду. Боюсь, как бы парни не наделали глупостей.

Славик и Володя пришли вместе.

- Наташу мы проводили. Все в порядке.

- Давай, Андрюха, выкладывай.

- Да чего выкладывать, - приподнялся Андрей и сморщился, сдерживая стон, и снова лег, задумался, стараясь припомнить то важное, о чем нужно было рассказать:

- От Наташи я ушел в двенадцать. Пришли девушки, которые с ней живут, и я пошел. Спустился с крыльца. Плащ накинул. Дождь идет. Грязь. Темень. Повернул за угол. Несколько шагов сделал, слышу сзади кто-то бежит, догоняет, а я не оборачиваюсь. Не подумал ничего дурного.

- Эх, Андрей, Андрей, - перебил его Славик. - Услышал и не убежал. Запросто ведь мог сорваться. Бегаешь, как лось. Кто же кроме этих скотов мог гнаться-то?

Разве мог Андрей сейчас объяснить свое тогдашнее состояние? Как бы ни старался он, все равно не поймут ни Володя, ни Славик. Об этом вечере нельзя рассказать. За окном шел дождь, жестяной колпак лампы сдерживал свет, и в комнате стояла полутьма. Разговор был какой-то скачущий с одного на другое, сумбурный. Андрей о себе рассказывал, об отце, матери, институте. И Наташа рассказывала. Но для Андрея разговор был прекрасен тем, что, может быть, впервые говорил он так, как умел говорить только с самим собой. Не нужно было пропускать каждое слово, выходящее наружу, через густое сито осторожных, всегда стерегущих мыслей, тех невидимых бдительных цензоров, знающих, которое слово к месту и в пользу, а которое может повредить, приоткрыть чужому взгляду то, что ему вовсе не положено знать.

И когда шагнул он с крыльца, и когда пошел от дома прочь, не прерывался этот разговор. Потому и не оглянулся, услышав торопливые шаги за спиной: это, конечно же, Наташа, ведь он позвал ее мысленно, и она не могла не услышать.

Андрей невольно задержал шаг, ожидая, как упадут ему на плечи, а потом закроют глаза ласковые Наташины руки.

Ударили в голову. А потом в плечо. Еще и еще раз. Он повернулся, не понимая, в чем дело. Если бы могли они увидеть его глаза, в которых совершенно не было страха, а одно лишь удивление еще не пришедшего в себя, счастливого человека!

Но было темно. И потому ничто не могло сдержать тяжелых злых кулаков.

Андрей закричал и, как показалось ему, сразу же рядом появилась Наташа.

- А все-таки нужно было их найти и отделать так, чтоб не сдохли, но пару дней ходить не могли. А то начинается эта политика: нельзя, не имеем права, существуют органы... - Славик зло сощурился, повернулся к Володе. Ну что? Неправда? Да? Они нас, значит, могут? А вы так спокойно рассуждаете: "Нельзя опускаться до них". Вот они и чувствуют, - Славик мотнул кудлатой головой в сторону темного окна, - понимают, что такие вот чистенькие не опустятся до грязи, и спокойны.

- Ты даже не знаешь, кто это был, - беззлобно отмахнулся Володя, - а уже бить, душить. Надо же разобраться.

- Всем отрядом нагрянули бы в поселок. Сразу бы нашли.

- Тебя послушаешь, так получается, что я Андрею враг, и Григорий враг, один ты - друг, - хмуро сказал Володя.

- Слишком у вас все правильно, все рассчитано, продумано.

- Слишком правильно не бывает. Или правильно, или неправильно. А тебе бы хотелось, чтобы весь отряд, орда в сто человек, взорвались, побежали... А потом? Что бы дальше получилось? Да и вообще, баш на баш меня не устраивает. Я не хочу, чтобы такие люди отделывались одними синяками. Они обязательно должны быть в тюрьме, и они там будут. Только так. Как ты считаешь, Андрей?

Но Андрей разговора не слушал.

* * *

Утром Наташа забежала лишь на минуту: спешила на работу.

Андрей ждал Григория, который обещал прийти скоро, но все почему-то не шел. Болела голова, настроение было дрянное.

- Здесь, что ли? - послышался за дверью басок Лихаря, а через мгновение и сам он вошел в комнату, положил на кровать голубую битком набитую сумку с надписью "Аэрофлот" и, указав на нее пальцем, коротко разъяснил:

- Харч. Высококалорийный.

Андрей хотел было произнести обычные в таких случаях слова: "Ну, зачем... Стоило ли беспокоиться". Но Лихарь понял все и рта не дал раскрыть.

- Перестань, - недовольно сморщился он и, присев на стул возле Андрея, закурил: - Вот помню, тридцать лет назад, молодой, здоровый, - он распрямился, горделиво демонстрируя свою тощую стать, - попал я в больницу. Так, веришь ли, все запасы у соседей по палате подчистил за два дня. О-о-о!

И уже совсем другим голосом, далеким от бодрости спросил:

- Что? Попало? - и, пригнувшись, заглянул в глаза Андрею. - Вот так. Ладно, найдем их. Не миллионный город. Вот какие кадры у нас есть. В три шеи бы гнал, если б нашлась замена. Ну да ладно про них, ну их к черту...

- Проекты не пришли, Антон Антоныч?

- Во! Это разговор... Нету, нету пока... И сейчас тебе неймется, проекты подавай.

- А как же, строить надо.

- Строить, - Лихарь улыбнулся, провел по лицу ладонью, разглаживая морщины, которые тотчас же вернулись на свое место. - Строить, строить... Андрей, дорогой! Я вас понимаю. Болтать зря не хотел, не хотел обижать... А ведь понимаю. Заработать всем хочется. И приодеться, и поехать к морю, и девушку в ресторан повести. Но и вы нас поймите. Откровенно ведь говоря, на одном "даешь" держитесь. Сейчас у вас два дома да склад. Вроде спокойно идет, и то капиталку переделывали. А если еще объекта три. Не начнете горячку пороть? Быстрей, быстрей? Там фундамент мельче положенного, там не прошпаклюете как следует. Разве за всем уследишь? А ведь здесь не Ялта Сибирь...

- Вы, Антон Антонович, говорите такое... Будто мы все сволочи, обиделся Андрей.

- Ты не лезь в бутылку. Мы ведь не себе амбар строим.

- И мы тоже. И вообще, худо кроме себя честных людей не видеть! - зло бросил Андрей.

Лихарь схватил его за плечи и, глядя пристально, глаза в глаза, спросил:

- Это ты правду говоришь?.. Или так, из книжки... А?

Андрею вдруг стало зябко от неморгающих, в упор на него смотрящих глаз, и он вздрогнул, но сказал твердо, отвечая не столько Лихарю, сколько себе:

- Да, правду.

- Ну, спасибо, - распрямился Лихарь. - Верю, - подчеркнул он. Выздоравливай, - и пошел к двери, но, уже ступив на порог, остановился, повернулся к Андрею, сказал:

- Старею я, брат. Старею... Веришь ли, раньше человека с одного взгляда видел. Не знаю... А сейчас... Старею. А может, люди другие пошли. Непрозрачные насквозь. - И ушел.

Григорий забежал на минуту.

- Не умер еще? - спросил он.

- Живу.

- Вызвали участкового. Приедет. Но как будет искать... Ты ничего не вспомнил?

- Чего я могу вспомнить? Если бы узнал кого или услышал, так вчера сказал.

- Народу было много в поселке. Воскресенье. Ребята приезжали из Комсомольского. Ленинградцы со своей базы приезжали. Буровики были. Так что... Все ясно?

- Как белый день.

- Тогда сиди. Я в бега.

Следующим посетителем был Степан. Он в комнату заглянул, спросил: "Туточки?", а потом долго отскребывал сапоги у вагончика. Андрей ему крикнул: "Брось вылизывать!".