Африканские игры - Эрнст Юнгер

Нежданный посредник, предложивший нам выкурить сигарету мира, был человеком лет тридцати с решительным и приветливым лицом. Мы помешали ему в изучении тонкой брошюры — грамматики арабского языка. Из разговора, который он теперь завел с моим обидчиком — похоже, его давним знакомым, — я с нарастающим удивлением постепенно понял, что передо мной два хорошо образованных человека, и меня очень тронуло, что жалкая окружающая обстановка и простая военная форма, которую оба носили, никак не сказывались на содержании беседы. Напротив, именно из-за такого контраста она казалась каким-то особенным выражением свободы и человечности.

Наблюдая за их беседой, я лучше понял тот тип характера, который время от времени встречается у немцев, но который в наши дни, вероятно, можно обнаружить лишь в столь своеобразном месте. Предпосылкой формирования такого характера становится изучение стоической философии, а главным условием — ее практическое применение в ситуации, следующей за катастрофой. Речь идет о внутреннем, душевном здоровье, сила которого проявляется только в несчастье, только в момент, когда все летит под откос. Собственно, это тема, которая всегда меня волновала, — как жить, опираясь на собственную силу, выбирая непроторенные дороги. Поэтому я с немалым вниманием слушал их разговор — тем более что мой защитник не утаивал своих обстоятельств.

Поэтому я довольно быстро уяснил себе его жизненный путь, резко свернувший в сторону из-за будничного, незначительного упущения. Прежде всего меня, с моим тогдашним простодушием, поразил вот какой факт: что в легион, очевидно, попадают не только беглые ученики, но и беглые учителя. В самом деле, ведь я в тот момент беседовал с кандидатом на ответственную преподавательскую должность, который знал древние языки и даже иврит. На его лице я видел шрамы, оставшиеся от фехтовальных упражнений; кроме того, как вскоре выяснилось, он в свое время был младшим офицером резерва.

Но как раз с этого и началось его соскальзывание вниз. Вызванный на военные сборы, он встретил на вокзале нескольких приятелей по университету и устроил с ними пирушку. Пока они, в прекрасном расположении духа, сидели за столом, с вокзала ушел последний поезд — а это означало, как понял к своему ужасу молодой ученый, что на сборы он приедет с опозданием в полдня.

Он, вероятно, отделался бы крепким нагоняем — если бы не воспринял происшедшее так, как это свойственно людям с педантично упорядоченным образом жизни. Первая совершенная им оплошность так сильно его напугала, что он три дня не решался покинуть городок, где оказался по воле случая, и все это время бесцельно бродил по улицам. Между тем в полку обнаружили его отсутствие, начали расследование, и пустячная история раздулась чуть не до дезертирства.

Когда же он, наконец, объявился перед начальством, на него обрушился целый ряд неприятностей, противостоять которым он не был готов. Хоть военный суд и закончился для него относительно мягким наказанием (кратковременным арестом), случившееся так или иначе повлияло на все сферы его жизни; он упомянул в этой связи процедуры, которые сегодня кажутся устаревшими: внесение соответствующей записи в личное дело, вмешательство вышестоящих инстанций, заседание суда чести и тому подобное. Все-таки странно, что он споткнулся на соломинке там, где другому не мешает даже лежащее на дороге бревно. А когда в разгар всех этих передряг еще и невеста «вернула ему кольцо», молодой человек совсем потерял голову — он рванулся из опутавших его тенет и опомнился только в Африке, сам толком не понимая, как туда попал.

Таскаясь с солдатским ранцем и винтовкой по песчаным пустыням, он имел возможность целых пять лет размышлять о случившемся, которое чем более от него отдалялось, тем больше в его глазах теряло всякую значимость. Поэтому после увольнения он попытался вернуться к прежнему образу жизни, однако скоро узнал, что это невозможно. Он превосходно сымитировал голос школьного советника, к которому обратился с просьбой о восстановлении в должности и который закончил собеседование словами:

«…я считаю это неслыханной дерзостью: человек с таким прошлым, как у вас, не вправе претендовать на должность, связанную с воспитанием цвета нашей гуманистической молодежи».

— Я как раз мог бы кое-чему научить этих юношей — научить их жить, стискивая зубы, — сказал Кандидат, — но, пожалуй, все обернулось к лучшему: я начал с самого себя. И первым делом прописал себе еще пять лет здешнего сухого климата; в первый раз меня силой вырвали из привычного окружения, во второй я пришел сюда сам, как человек, у которого ничего за спиной не осталось. Даже с точки зрения филологии все обстоит неплохо: в первые годы я говорил почти исключительно по-французски и по-испански, а теперь вот учу арабский. При жаловании четыре пфеннига в день можно утешать себя, вспоминая Эпиктета, который считал, что лишь тот, кто ничего из себя не представляет, еще имеет возможность стать всем.

— Например, лифтером в каирском отеле «Палас», толмачом на Северном вокзале в Париже, инструктором в абиссинской армии или корректором в армянской типографии — попробовал бы твой школьный советник составить тебе конкуренцию в любой из этих профессий!

Кандидат расхохотался.

— Ты прав, Карл, но не стоит ставить себе в заслугу то, что получилось благодаря скверным жизненным обстоятельствам.

Я бы охотно слушал этих двоих и дальше, но тут Бенуа с порога махнул мне рукой, чтобы я вышел к нему. Во дворе он сунул мне узелок: там было мое белье, которое Бенуа добыл таким же способом, каким оно сгинуло. Оно было еще мокрым, прямо с веревки. Группа стирающих пока что продолжала трудиться; Бенуа сказал, что вот-вот начнется переполох, как при разоблачении карточного шулера. Наконец и вправду раздались жалобные вопли: кричал Франке, который, как новенький, стал козлом отпущения. Так и надо этому мошеннику, подумал я; судьба поквиталась с ним за скверную шутку с моим плащом.

Мы не получили кроватей и удовольствовались пучками соломы, набросанными во дворе вдоль стены. Теплой ночью такой ночлег был даже предпочтительнее, чем место в тесном бараке, а кроме того, он благоприятствовал моим планам.

Мы еще послушали песни, превосходно исполненные Паулем, у которого всегда было в запасе хорошее настроение, как у сверчка — миниатюрная скрипочка; потом я курил и долго болтал с Бенуа. Наконец стало совершенно тихо, слышались лишь шаги часового перед воротами. Я ждал, когда скроется луна: она светила так ярко, что можно было разглядеть даже мышь, прошмыгнувшую вдоль стены.

Пока я лежал и следил за медленным ходом луны, я вдруг почувствовал странное сердцебиение, которое усиливалось по мере того, как все увеличивающийся желтый диск приближался к краю стены. Казалось, сердце обрело самостоятельность: оно колотилось, словно корабельный колокол, подающий предостерегающие сигналы. Незнакомые горы там, снаружи, обещали одиночество, в котором таилась какая-то угроза. Я дал себе команду тотчас приступить к выполнению своего плана, однако заметил, что страшусь этого, как неведомой преграды. Одновременно я почувствовал неодолимую усталость, которая словно цепями приковала меня к теплой соломе.

Я тщетно пытался приободриться; мои веки, словно к ним прикоснулась волшебная палочка, сомкнулись.

Проснувшись, я с ужасом увидел, что солнце уже взошло.

Мне тотчас стала ясна постыдность моего сердцебиения и этой сонливости, в которую я заполз, как под одеяло. Меня ждали свобода и одиночество, но первый же порыв напоенного ими ветра оказался для моей изнеженной натуры слишком сильным. Особенно же сердило меня, что этот жалкий форт ночью представился мне теплым и надежным пристанищем. Раз уж дело обстоит так, придется считаться с возможностью, что я еще долгих пять лет буду наблюдать эту самую картину восхода солнца. Я допустил промах, причем именно в тот момент, когда меньше всего ждал чего-то подобного.

Я был склонен рассматривать жизнь вообще и каждое из ее обстоятельств как путешествие, которое можно прервать в любой точке, где захочешь. Я не видел причин, чтобы оставаться там, где тебя что-то угнетает или вызывает ощущение неудовлетворенности, — ведь мир столь велик и разнообразен… Но я не знал, что этот простой принцип так трудно осуществить. Тут вмешиваются факторы, о которых не прочитаешь в книгах: страх, усталость… или твое сердце, в самый неподходящий момент начинающее колотиться в груди.

Возможность сразу бежать на побережье была, выходит, упущена. И больше такая возможность не подвернулась, поскольку еще в первой половине дня все наше сообщество разделили на две группы: одна должна была отправиться в Сиди-Бель-Аббес, другая — в Саиду[22]. Названия этих двух городов, как объяснил мне Кандидат, означали «прекрасная, добрая владычица» и «тигрица». Из моих знакомых в Саиду, расположенную чуть дальше от побережья, отправлялся только Франке; все остальные — в Бель-Аббес.