B аду все спокойно - Чарльз Вильямс

— Мы поговорим позднее.

— Нет, нам совершенно необходимо поговорить сейчас. Это касается Суттона.

— Суттон мертв, и все, что было с ним связано, тоже умерло. Так что, может быть, не будем об этом?

— Но это очень важно, Гарри… Всю неделю я думала, что он действительно уехал в Калифорнию. Ведь я отдала ему еще пятьсот долларов. Только бы он уехал! И теперь мне придется расплачиваться гораздо дольше…

— Ну и что? — ответил я. — В сущности-то это дела не меняет.

«Странно, что она завела разговор на эту тему, — подумал я. — Ведь мы с молчаливого согласия решили не затрагивать ее».

Я задал себе этот вопрос, но так на него и не ответил, хотя и не считал себя таким уж глупым. И лишь когда мы подъехали к дому Харшоу, я понял все… Понял то, что должен был понять в ту грозовую ночь…

И для этого мне достаточно было одного взгляда на Глорию, когда она выходила из машины. На ней было желтое платье с бантиками на плечах, которое делало ее совсем девочкой, а на ногах… сандалии! Сандалии с плетеными ремешками!

21

Долорес Харшоу пригласила нас войти, но я не мог опомниться от удара, который получил при виде сандалий на ногах Глории, и действовал как в тумане. Значит, в постели Суттона была не Глория, а эта сексуальная бомба, и она знает, что это я его убил! А Глория, оказывается, вообще ничего не знает!

Теперь я понял и причину сердечного приступа мистера Харшоу. Скорее всего, на него подействовал ее вид, когда она явилась среди ночи полуголая и босая. Между ними произошла стычка в буквальном смысле этого слова. Больному человеку достаточно пустяка, чтобы с ним случилось непоправимое. Но это, собственно, ничего не меняло. Ведь она знала, что Суттона убил я. Значит, я должен заткнуть ей рот. Только как это сделать?

Теперь я понял и другое. Суттон не видел меня в проулке в день пожара. Это она рассказала ему обо мне! Иначе он давно бы уже стал меня шантажировать. А рассказала она ему, чтобы отомстить мне…

— Вы неважно себя чувствуете, мистер Мэдокс? — внезапно услышал я ее голос.

Глаза ее смотрели невинно. Она явно потешалась надо мной.

«Она совсем тронулась, — подумал я. — Ведь нельзя же так играть с огнем! Неужели она не понимает, что может довести меня до такого состояния, что я просто-напросто прикончу ее?»

«Нет, она не тронулась, — ответил я себе. — Все сделано с твердым расчетом. Ведь она пригласила сюда Глорию».

— Нет, нет, миссис Харшоу! Я в полной форме. Может быть, только немного устал.

Мы все присели у столика для коктейлей.

— Я понимаю, что вас беспокоит. Вы не знали, как я поступлю с делом после смерти мужа, и, естественно, боялись за свои места. Но вы и меня должны извинить. Когда у человека большое горе, он может и забыть кое о чем…

«Что она замышляет?» — думал я. В том, что она что-то замышляла, нет никакого сомнения.

А Долорес между тем продолжала:

— Мой покойный супруг надеялся, что и после его смерти дело, начатое им, будет процветать. Поэтому он все время вносил в свою записную книжку наблюдения, расчеты и т. д. Есть там и кое-какие планы, которые он хотел претворить в жизнь. Я все это сохранила и думаю теперь, что не мешало бы мистеру Мэдоксу познакомиться с ними.

С этими словами она протянула мне записную книжку и еще кое-какие бумаги. Взглянув на верхнюю, я сразу понял, что не смогу ее убить.

Это была копия документа, подлинник которого находился или в сейфе, или у адвоката. Он начинался так: «Это заявление должно быть передано прокурору после моей смерти…» И в нем она рассказывала абсолютно обо всем. Даже о неизвестных мне деталях. Так, например, только сейчас я узнал, что в ту ночь она еще раз ездила к домику Суттона и, найдя его мертвым, поняла все.

Я до конца прочитал бумагу. Да, выхода нет. И моя жизнь полностью зависит от нее. Даже если она умрет от какой-нибудь болезни или по нелепой случайности, мне можно будет готовиться к электрическому стулу. Теперь мне, как ни смешно это казалось, надо защищать ее и оберегать.

Я сложил бумагу и поднял глаза. Глория сразу поняла, что в этой бумаге содержалось что-то неприятное для меня, но миссис Харшоу снова дала знать о себе:

— А теперь поговорим о ваших неприятностях, мисс Гарнет. Вы понимаете, что мистер Мэдокс просто обязан был рассказать мне о вашей растрате. Но он же и упросил меня дать вам возможность рассчитаться…

Меня словно оглушили. Вот это удар! И собственно говоря, это конец!

Наверняка, когда она рассказала Суттону про меня, тот ответил откровенностью на откровенность и доложил о Глории… А я-то позволил этой женщине удрать, приняв ее за Глорию.

А та сидела на кушетке, бледная и растерянная. Она смотрела на меня испуганными и в то же время вопрошающими глазами, ожидая от меня хоть чего-нибудь — жеста, взгляда, слова…

Но я не мог шевельнуться. Она, наконец, тоже отвела глаза.

Меня никто не заставлял держать ее в неведении. И я мог сказать ей правду. Ужасную правду…

Но разве это изменило бы что-нибудь? Конечно нет! Все равно я ее теряю навек. И я промолчал.

А она поднялась — стройная, молодая, красивая, такая близкая и в то же время недоступная для меня — и спокойно сказала:

— Я благодарю вас, миссис Харшоу. И можете быть уверены, я возмещу растрату… А теперь, может быть, вы позволите мне уйти?

— Я провожу вас, Глория, — с готовностью предложил я.

— Нет, не надо… Я… я лучше пройдусь пешком…

Она вышла из дома, прошла по гравийной дорожке и вскоре исчезла за поворотом.

Я взглянул на Долорес. И к этой женщине я буду прикован до конца своей жизни!

Долорес какое-то время смотрела на меня, а потом проговорила с усмешкой:

— Хотел променять меня, женщину, жаждущую твоей любви, на какую-то девчонку! Глупец! А теперь будешь валяться у моих ног и молить, чтобы я вышла за тебя замуж… Ведь теперь тебе нужно оберегать меня и следить, чтобы со мной ничего не случилось…

По моим глазам она поняла, что опять перегнула палку, но было уже поздно. Я прыгнул на нее и схватил руками за горло. Ярость клокотала во мне. Я хотел лишь одного — убить эту суку. Чем я, в конце концов, рискую? Только своей жизнью…

Она уже хрипела, когда я внезапно выпустил ее. В последний момент я все-таки опомнился.

— Вот видишь, Гарри… — едва слышно прошептала она.

Она поправила прическу, взглянула на свою грудь, обнажившуюся в борьбе, и снова улыбнулась.

Я заставлял себя не смотреть на нее. Она лежала на кушетке, почти голая, растрепанная, сексуально-обольстительная, а аромат, исходивший от нее, приятно щекотал мне ноздри, вызывая неистовое желание обладать этой женщиной…

— Поцелуй меня, мой Гарри…

— Не играй со мной, До…

И тем не менее я опустился рядом с ней на кушетку. Она сразу же обвила мою шею руками.

— Разве это игра?

Я промолчал. Мне предложили только один выход, но это все же лучше, чем положение без выхода.

— Почему ты не отвечаешь?

— Лучше помолчим… Ведь и так все ясно.

— Ты любишь меня?

— Конечно! — ответил я, с яростью овладевая ею.

С тех пор прошел почти год. Я женился на Долорес и теперь каждое утро отправляюсь в автопарк продавать или давать напрокат машины, и денег у меня столько, что я не знаю, куда их девать. Я стал членом Коммерческого совета города и вступил в ряд клубов.

Есть у меня и мечта. Мне хочется стать директором банка. Тогда я, наверное, был бы единственным директором, который достиг такого положения, начав с того, что ограбил банк.

Главная же моя забота — благополучие и здоровье моей жены, хотя я и смотрю на нее как на самую последнюю потаскуху, — ведь все мое благополучие зависит только от нее.

Я неоднократно пытался выяснить, где она держит свое заявление, но ничего не добился. Пробовал я и убежать куда-нибудь подальше, но в последний момент одумывался, ибо понимал, что рано или поздно меня поймают.

Непонятным было для меня появление медальона Глории в домике Суттона. Но однажды я спросил об этом у Долорес. Она мне все объяснила. Оказывается, когда днем Глория привезла Суттону пятьсот долларов, тот увидел у нее этот медальон и забрал себе на память. А вечером, приехав к нему, Долорес увидела медальон и сунула его к себе в сумочку. Суттон этого даже не заметил — он был во власти желаний.

Глория по-прежнему работает в автопарке. Я как-то пытался с ней объясниться, но мои маловразумительные фразы наверняка ее не удовлетворили. Да ей, видимо, и ни к чему мои объяснения.

Она с нетерпением ждет того дня, когда полностью рассчитается с миссис Харшоу, и тогда, наверное, сразу же уйдет от нас.

А я даже не могу ей помочь, хотя денег у меня куры не клюют. Долорес следит за этой стороной жизни. Больше всего меня мучает то, что она должна возместить даже те пятьсот долларов, которые отдала Суттону в тот трагический день и которые я потом забрал у него.