Части целого - Стив Тольц

Днем в пятницу Бруно и Дейв покидали город на украденном джипе, нагруженном не только их собственными пожитками, но и имуществом других людей.

Они посигналили, мы с Терри вышли к ним.

— Поехали, приятель, — предложил Дейв Терри. — Мы сматываемся из этого дерьмового города.

— Я не поеду.

— Почему?

— Не поеду — и все.

— Слабак!

— Ты же знаешь, тебе не удастся ее отпороть, — сказал Бруно.

Терри ничего не ответил. Мотор взревел, хотя в том не было необходимости, взвизгнула резина, и близнецы унеслись прочь. Меня потрясло, как после всей той боли, душевных переживаний, драм и волнений, что эти двое нам причинили, они так бесцеремонно уходят из нашей жизни. Терри без всяких чувств смотрел на пустую дорогу.

— И кого же это тебе не удастся отпороть? — спросил я.

— Никого! — отрезал брат.

— Мне тоже.

Следующее городское собрание было назначено на понедельник. Мы все боялись этого дня. Нам было известно: оракул собирался сделать еще одно предложение в отношении Терри. Мы избегали встречаться взглядами с кем бы то ни было. По недоброжелательным лицам горожан можно было подумать, что в детстве они испытали приступ ярости и потом всю жизнь сдерживали ее. Перед нами расступились. Впереди специально для нас было оставлено четыре места. Три мы заняли — сели мать, отец и я — а Терри остался дома, разумно решив бойкотировать мероприятие. Неловко примостившись на деревянном стуле, я из-под опущенных век смотрел на фотографию королевы, снятую во время ее двадцать первого дня рождения. Королева тоже казалась испуганной. Мы с ней с нетерпением ждали, когда зачитают предложение относительно Терри. Но его оставили напоследок. И вот этот момент настал.

«Предлагаю отправить Терри Дина в психиатрическую клинику в Портленде, чтобы там изучили его склонность к насилию и антиобщественным выходкам».

Поспешив вон из зала, я удивился необыкновенно светлому вечеру. Небо озаряла огромная луна — не столько полная, сколько откровенно толстая, она плавала над пустынными улицами. Мои шаги были единственным в городе звуком, если не считать лая собаки; возбужденная моим паническим страхом, она некоторое время не отставала от меня. Я бежал, пока не оказался дома, но не остановился и там. Влетев во входную дверь, я устремился из коридора в спальню. Терри сидел на кровати и читал.

— Беги! — закричал я. Найдя спортивную сумку, я стал кидать в нее вещи брата. — Уноси ноги, пока сюда не явились! Тебя собираются поместить в психиатрическую клинику!

Терри спокойно поднял на меня глаза.

— Глупые придурки. Кэролайн там была?

— Да, но… — Я услышал в коридоре шаги и прошептал: — Прячься! — Шаги были уже у самой двери. — Поздно. — Створка открылась, и в спальню ворвалась Кэролайн.

— Тебе необходимо скрыться! — выкрикнула она.

Брат посмотрел на нее своими ясными глазами, и это вывело ее из равновесия. Они глядели друг на друга не шевелясь, так стоят друг против друга нелепо расставленные манекены. Я был совершенно изолирован от энергетики в комнате. Это стало для меня потрясением. Кэролайн и Терри неравнодушны друг к другу! Я еле сдержался, чтобы не вырвать собственный глаз и не поднести его им на ладони.

— Я помогаю Терри собирать вещи, — нарушил я напряжение момента и не узнал собственного голоса. Брат нравился Кэролайн, не исключено, что она его даже любила. Я был в ярости. Чувствовал, что меня заливает всемирный потоп. Я нетерпеливо кашлянул. Ни один из них не посмотрел на меня, даже знаком не показал, что я с ними.

Кэролайн села на край кровати и стала постукивать пальцами по одеялу.

— Тебе надо уехать.

— Куда мы поедем?

Я повернулся к ней, ожидая ее реакции.

— Я не могу, — наконец ответила она. — Но я стану тебя навещать.

— Где?

— Не знаю. В Сиднее. Поезжай в Сидней.

— И не тяни! — Я крикнул так громко, что мы не услышали вторую порцию шагов.

Вошли двое мужчин — проявившие особое рвение добровольцы из толпы линчевателей. Они взяли на себя функцию громил из службы навязываемых таксомоторных услуг. Терри пытался сопротивляться, но напрасно, а в спальне тем временем прибавлялось людей, и на всех лицах было решительное, враждебное выражение. Они выволокли брата на улицу, и мне показалось, что при свете луны его лицо источает белое сияние. Кэролайн не расплакалась, но зажимала ладонью рот, на двадцать минут затаив дыхание. А я в бешенстве хрипло кричал на беспомощно стоящих рядом родителей:

— Что вы делаете? Не позволяйте его уводить!

Отец и мать поджали хвосты, как напуганные собаки. Они не решались выступить против повеления оракула и непререкаемой воли горожан. Общественное мнение согнуло их в дугу.

— Так будет лучше, — проговорил отец. — Его поведение нестабильно. Там разберутся, как его вылечить.

Он подписал необходимые бумаги, а мать в это время отрешенно смотрела на него. Их лица выражали такое упрямство, что эти маски не получилось бы сшибить и молотком.

— Ему не требуется лечение! — кричал я. — Он здоров! Он влюблен!

Но меня никто не слышал. Мы стояли с Кэролайн рядом, когда брата волочили в сумасшедший дом. Я, не веря собственным глазам, смотрел на родителей, пытался заглянуть в их необъяснимо безразличные души. Все, что я мог сделать, — потрясать кулаками и удивляться, с какой готовностью люди отдают себя в рабство. Господи, иногда они с такой поспешностью прощаются со свободой, будто она их тяготит.

Безумие не заразно, хотя история человечества замусорена рассказами о массовой истерии — как, например, на Западе, когда все вдруг стали ходить в белых башмаках без носков, — но когда Терри отправили в дом умалишенных, наш дом превратился в рассадник тьмы. Помрачение началось с отца, который через неделю пришел в чувство и сделал все, чтобы вернуть сына из больницы, но обнаружил, что раз человека отдали под принудит тельный психиатрический присмотр, администрация учреждения ревностно следит, чтобы этот присмотр был таким же серьезным, как те деньги, что за это платит правительство. Было признано, что мой младший брат представляет опасность для себя и окружающих, а под окружающими понимался главным образом больничный персонал, с которым Терри постоянно сражался, чтобы вырваться на свободу. Отец обращался в суды и консультировался со многими адвокатами, но вскоре понял, что сын пропал в тенетах бюрократизма. Отец был убит. В результате стал пить все больше и больше, и хотя мы с матерью, как могли, старались замедлить его ввинчивание в штопор, однако невозможно отвадить человека от бутылки, просто сказав: «Отец, ты — алкоголик», — это всего лишь избитая фраза. Дважды после того, как Терри забрали в психушку, он терял самообладание, набрасывался на мать и сбивал ее с ног, но мужчину не легче отучить от роли жестокого мужа, чем убедить женщину бежать из дома, заявив ей, что у нее синдром забитой жены. Ни то ни другое не проходит.

Мать, как и отец, балансировала между горем и безумием. На третий вечер после того, как Терри увезли в клинику, я, готовясь лечь в постель, громко объявил:

— Может, я не буду чистить зубы? Зачем это надо? К черту зубы. Меня от них воротит. Воротит от своих зубов. И от чужих. Я устал полировать их, словно это королевские драгоценности. — С отвращением отшвырнув зубную щетку, я заметил за дверью ванной красивую тень. — Привет, — сказал я ей. В ванную вошла мать и встала за моей спиной. Мы смотрели друг на друга в зеркало.

— Ты разговариваешь сам с собой. — Она потрогала мне лоб. — У тебя нет температуры?

— Нет.

— Теплый.

— Я из млекопитающих. У нас это обычное дело.

— Пойду в аптеку, куплю лекарства, — сказала мать.

— Но я не болен.

— И не заболеешь, если вовремя все захватить.

— Захватить что? — Я внимательно всмотрелся в ее лицо. Мать отреагировала на увод сына в сумасшедший дом тем, что стала отчаянно беспокоиться за меня. Это произошло не постепенно, а сразу, и я обнаружил, что мне не удается разминуться с ней на лестнице, чтобы она не стиснула меня в объятиях. Когда я уходил из дома, она застегивала мне куртку до самого верха, а обнаружив, что часть шеи все-таки открыта непогоде, пришила еще одну пуговицу, чтобы я был закутан до нижней губы.

Каждый день она ездила навещать Терри и возвращалась с хорошими новостями, которые казались, наоборот, плохими.

— Ему немного лучше, — объявляла она смущенно.

Вскоре я понял, что это не более чем ложь. Мне в больницу ездить запрещали — подразумевалось, что мою слабую психику нельзя подвергать такому испытанию. Но Терри был моим братом, и однажды утром я решил поехать к нему. Исполнив весь ритуал собирающегося в школу ученика, спрятался за кустом, который потом сжег за то, что он меня исколол, и дождался, когда автобус прогрохочет мимо. Затем проголосовал на дороге и подсел к технику по ремонту холодильников, который всю дорогу пренебрежительно насмехался над теми, кто ленится заниматься размораживанием своих хладокамер.