Бой без правил (Танцы со змеями - 2) - Игорь Христофоров

Город пытался спастись. Город авралил митингами и сходками. Небо становилось красным от флагов на площади Нахимова, а мегафоны вбрасывали в воздух столько хлестких, никогда прежде не слыханных фраз, что им становилось тесно и они сливались в сплошной истошный вопль о спасении.

Сойдя с троллейбуса, еле продравшегося через море митингующих, Майгатов вслушался в голоса.

- Украинские оккупанты - вон из Крыма! - призывал невидимый отсюда оратор.

- Беловежских зубров - под суд! - перебивал его другой, уже с дальнего края митинга.

- Черноморский флот всегда был русским! - задавливал их самый мощный мегафон площади.

В лозунгах угадывалось что-то очень знакомое и, поднапрягнув память, Майгатов мысленно увидел недавно прочитанные эти же слова на бетонных заборах вдоль железнодорожного пути из Симферополя в Севастополь. Минут двадцать назад он вернулся из столицы Крыма. К сожалению, пассажирские составы из Севастополя в Донецк не ходили, и передать деньги сестре он мог только симферопольским поездом. Проводница была знакомой, она привычно взяла у него конверт, сунула в карман юбки "чаевые" в купонах и посоветовала не волноваться. Доллары он отправлял и сестре, и матери одновременно, попросив в письме, чтоб уж в Новочеркасск сетра передала сама. Судя по всему, денег им могло хватить на полгода, а то и больше. Но это была, скорее всего, последняя удача, и вряд ли в ближайшее время он мог бы их обрадовать с такой же силой. Корабли на боевую службу уже не отправляли, а без нее флотская зарплата походила на крохи для прокорма воробьев. Да и давали ее с такими задержками, словно ждали, не перемрут ли воробьи.

- Вот ты какого мнения: должны мы принимать участие в голосовании? вывел Майгатова из задумчивости чей-то голос.

Повернулся влево и наткнулся взглядом на невысокого седого мужичка, судя по стоптанным черным офицерским туфлям - явно отставника.

- Голосовании?

- Ну конечно! В российскую Думу! Севастополь же - русский город!

Опьянение митингом плескалось в его маленьких серых глазках. Наверное, после часа стояния на площади и у Майгатова стали бы такими же глаза, но сейчас, в холодной задумчивости, он не разделял горячности отставника и, ожегшись о нее, отступил, сказав что-то типа: разрешат - пойдем голосовать.

Тут по митингу прокатился разрыв аплодисментов, и мужичок тоже стал хлопать, не жалея ладоней. Майгатов его больше не интересовал, и это освобождало от стояния рядом с ним.

К тому же вечерело, а он еще хотел найти на Приморском бульваре художника. Здесь, конечно, был не Арбат, но несколько сносных мастеров, способных нарисовать нос похожим на нос, сидели на штатных местах в ожидании столь редких теперь отдыхающих.

Он просмотрел их портретные работы, выбрал, наверное, не самого лучшего, но зато самого реалистичного, работающего под Шилова, и, поздоровавшись, спросил:

- Сможете нарисовать портрет человека, которого никогда не видели?

- Придумать, что ли? - не понял парень и отбросил с глаз наверх гигантский пепельно-серый чуб.

У него поллица занимали синие, заполненные какой-то невыразимой тоской глаза.

- Понимаете, я буду рассказывать приметы человека, а вы его по этим приметам...

- Так это вы бы проще сделали. Обратитесь в милицию. У них есть специальные компьютерные программы для фотороботов.

- Н-нет, не хочу, - почему-то вспомнив худого милиционера-стукача с рынка, проговорил Майгатов. - Мне нужен живой портрет.

Парень посмотрел за спину Майгатову, и он, обернувшись и пытаясь найти адресата этого взгляда, увидел буро-красное, как загустевшая кровь, солнце, которое мощный пресс свинцовых облаков вдавливал в море.

- Освещение - не очень, - попытался он найти еще один весомый аргумент.

На этюдник поверх черных кусков угля и рыжих трубочек сангины легли две зеленые бумажки. Ветер попытался схватить их своей лапищей и отбросить к митингу, но Майгатов успел прервать полет. Он быстро придавил доллары черными кусочками углей. Парень безразлично посмотрел на деньги, потом - на ряд скучающих напротив него художников и молча стал закреплять канцелярскими скрепками прямоугольник белой бумаги.

- У него лицо какое: круглое, квадратное, овальное? - так безучастно спросил он, будто как раз форма лица его интересовала менее всего.

- Ну-у,.. овальное скорее, - споткнулся на первом же вопросе Майгатов.

Уголек заскользил по бумаге, уничтожая самую совершенную картину на земле - картину нетронутой белизны...

Когда минут через сорок, в уже густеющих, растекающихся по аллеям бульвара сумерках парень по привычке оставил автограф под портретом, у Майгатова было ощущение, что это он сам рисовал. До того он взмок и устал от бесконечных вопросов и мягких, но колких упреков. Зато он впервые узнал, что количество овалов лица у мужчин почему-то больше, чем у женщин, а по видам носов женщины дают уже почти двойную фору мужчинам, что морщины бывают не только лобные, височные, щечные, ротовые и носогубные, но и козелковые ( на верхних скулах), что у одного только носа столько элементов, а у каждого элемента столько типов, видов и вариаций, что, наверное, хватит на десяток докторских диссертаций по проблемам создания фотороботов.

Скрепки под ногтями парня освободили деревянное тело этюдника, лист упал, но художник ловким, отработанным движением подхватил его. Подержал на вытянутых руках перед собой, поморщил переносицу и спокойно так сказал:

- А я его видел.

- Где?! - еле сдержался, чтобы не вскочить.

- Там, где ты сидишь.

- Шутишь? - не поверил Майгатов.

Парень раздражал его с самого начала разговора. Раздражал дурацким огромным чубом, который вполне можно было подрезать и не мучаться, постоянно забрасывая его с глаз наверх, раздражал нескрываемым неприятием его, как клиента, раздражал неторопливой манерой рисования, раздражал даже тембром голоса, вялым, бесцветным, без малейшей военной нотки. И сейчас, после дурацкой шутки, это раздражение могло превысить все пределы.

- Знаешь что?! - рванул он у него портрет из рук.

Хорошо, что пальцы у парня оказались такими же вялыми, как голос. Иначе разорвали б они портрет.

- Я не вру. Он на твоем месте сидел. На нем ветровка. Серая такая, румынская, - на недоуменный взгляд Майгатова: "Как - ты еще и по цвету одежды можешь и страну-производителя определять?" тут же отреагировал: - Я такие у нас на толчке видел. Хотел купить, но денег не хватило, - и посмотрел на два доллара, до сих пор лежащих под грузом угольков на этюднике и шевелящих под ветром краями, как пойманная рыба.

- Не путаешь?

- Нет... Запоминать - профессиональная привычка. Знаешь, он ведь не только ко мне подсаживался... Картину показывал. Дурацкую такую: море, чайки, корабль. В общем, кич, халтура... Спрашивал все, за сколько ее можно продать. Я так прямо и сказал: за нее одного купона дать жалко...

- А он?

- Ну что он?.. Расстроился. Разломал раму, холст разорвал, вон в ту урну сунул...

Вскочил Майгатов.

- Да не ищи ты ее там. Мы еще тем вечером урну подожгли. Ради хохмы. Здорово горело. Наверное, кич всегда здорово горит, - сказал он со злорадством художника-реалиста по отношению к художникам всех других направлений.

- Может, огарки?

- Не-е, вчера мусорка все объехала. Чистота.

- А человек этот... Он больше ничего не говорил?

- М-м, нет. А чего ему было передо мной распинаться? Биография его меня не интересовала...

- А ушел он куда?

- Кажется, в ту сторону, - показал на башню горисполкома с развевающимися над ней желто-синим украинским и красно-бело-синим крымским флагами. - По улице Ленина...

Мог бы вообще ничего не говорить. Адрес "По улице Ленина" ничем не лучше, чем "На деревню дедушке". Улица Ленина, бывшая Екатерининская, была самой длинной составляющей из трех, образующих так называемое "Большое кольцо" в центре Севастополя. Начиналась она от бурлящей сейчас митингом площади Нахимова и тянулась над Южной бухтой до самого Матросского клуба, до площади Ушакова, на которой он впервые в своей жизни увидел живых рэкетиров. По бесчисленным переулкам, ручейками впадающих в улицу Ленина, можно было попасть и в жилые кварталы Главного холма, и подняться к массивному белоснежному зданию штаба флота, и спуститься на Минную и Телефонную стенки, у причалов которых стояли десятки кораблей и судов. Наконец, по пути ждало столько троллейбусных остановок, что любая из них могла изменить его маршрут.

_

9

Такие брови он видел впервые. Из каждой из них можно было сделать клумбу, прополоть, подстричь, и все равно они казались бы чудовищно большими.

- Чего надо? - хрипло спросили брови и закашлялись.

- Здравствуйте. У меня серьезный разговор...

Брови пошевелились, недовольно сблизились и, словно пошептавшись наедине, впустили его в квартиру.

- Заходи, раз серьезный.

Подчиняясь кивку бровей, Майгатов прошел на кухню и сел за стол с пластиковой крышкой, которая когда-то давно, еще при рождении в цехе химзавода, была белее снега, но после нескольких лет жизни в этой насквозь пропахшей сивухой квартире приобрела буро-серый цвет лица хозяина.