Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

что смерть иерея была насильственной и именно поэтому все так взволновались. Но все еще она предполагала, что отец Ставракий явился в святилище по доброй воле и там с кем-то столкнулся. Кто-то из киевских волхвов мог зайти перед близкими Купалиями проверить, не надо ли прибраться, и счел присутствие там грека оскорбительным для святого места… Но сама мысль, что отец Ставракий, никому не сказав, ночью вздумает пойти на «бесово мольбище», проклятое в его глазах место, была невероятной. Или ему был голос Божий – или в забвении ума забрел. Тоже подумалось, что держать в руках меч древнего героса – опасно для простых смертных…

А когда Эльга увидела лицо Мистины, у нее упало сердце и озноб настоящего ужаса пробежал по хребту. Он был не то чтобы бледен – кровавых тел повидал за жизнь, и в куда больших количествах, и в куда худшем состоянии, – но предельно сосредоточен. Такое лицо она у него в последний раз видела несколько лет назад, когда до него дошло, что прямо у нее на дворе он встретил не просто одноглазого нищеброда, а бывшего древлянского князя Володислава, которого девять лет считали погибшим в Искоростене.

– Ну хоть ты расскажешь мне, что произошло? – Эльга порывисто шагнула ему навстречу.

– Расскажу. Сядь.

Мистина подошел, положил руку ей на плечо, подвел к скамье и усадил. Эльга охотно села: его мнимо-спокойный голос, его властные движения – он все-таки никогда не забывал, кто из них князь, – усилили ее тревогу до того, что ослабели колени. Смерть отца Ставракия – не самое худшее. Примерно так Мистина мог бы вести себя, принеся ей самую ужасную из вестей – если бы беда случилась со Святшей, с внуками…

– Отец Ставракий… – Эльга сглотнула, – не сам умер, его убили? Да?

– Его… зарезали богам. На жертвеннике. Вскрыли горло и утробу, все кишки нару… – Взгляд Мистины, переместившись, упал на лицо бледной Брани, прижавшей обе ладони ко рту. – Бранислава Ингваровна, не пойти ли тебе в девичью?

– Браня, ступай в шомнуше посиди, – слабым голосом сказала Эльга.

Браня направилась было к двери в шомнушу, но на полпути передумала и села на скамью.

– Но кто? – Эльга снова обратила потрясенный взгляд к Мистине. – Кто мог… почему?

– На днях уже Купалии…

– И что? Отродясь на Купалии не приносили людей… да еще мужика! Да еще старого! Да еще грека! Христианина! Если б нивам дождя не хватало, так что край, могли бы девку молодую в Днепре утопить. Я такого не видела, но Умера когда-то рассказывала, при ней было. Но резать! Это нелепо, немыслимо! Богов только гневить!

При всем Эльгином уме и самообладании, сейчас ее, как всякого на ее месте, не оставляло впечатление, что если хорошенько объяснить, почему случившееся не должно было случиться, то его и не станет.

– Кто это сделал?

– Следов никаких. Земля сухая. Но ты знаешь… В Киеве приносить богам людей могут только два человека. Это я, и это Святослав. Ну то есть наоборот, ты поняла.

– Но зачем это Святше? Он ни слова не говорил…

– Постой. Мы с ним умеем это делать. А тот, кто папаса прикончил, – не умел. У него перерезано горло, от уха до уха. Пере-ре-за-но. Утроба вскрыта от груди до самого низа. Если бы это делал я, то крови бы почти не было. А там кровавая лужа с бычью шкуру величиной. Весь жертвенник уделан и земля вокруг.

Эльга помолчала, закрыла глаза, замахала перед собой руками, отгоняя видения. Вспомнив, перекрестилась, но не помогло.

– А Святша? Он знает?

– Я за ним послал, – угрюмо ответил Мистина.

Хорошо его зная, Эльга угадала: Мистина ждет, что приезд князя еще ухудшит дело.

Отроки Мистины встретили князя с малой дружиной уже у подножия Святой горы – весть о несчастье разносилась ветром. Смотреть на тело он не пошел, только кивнул Игмору. Тот заглянул на площадку, где люди Мистины толпились вокруг жертвенника, ожидая приказа убирать тело, и, вернувшись, кивнул в ответ: все так. Войдя к матери, Святослав оглядел ее, Мистину и избу и спросил о том, что для него было всего важнее:

– Меч мой где? Хилоусов меч?

Мистина молча вынул из угорской сумочки на поясе железный ключ от церкви и выложил на стол. О Хилоусовом мече он думал меньше, чем о самом убийстве, но уже заподозрил связь.

– Лют с кузнецами вчера под вечер меч отвезли папасу. Он с ним оставался в церкви, когда они уехали. Ключ был у папаса. Церковь с ночи заперта. При теле меча нет – должен быть в церкви.

«А если его там нет?» Эта мысль мелькнула у Эльги чистым ощущением, не выраженным в словах, но стало зябко.

Святослав забрал ключ. Потом спросил:

– Кто его прижмурил – что-то ведомо?

– Пока нет. Видоков нет, но я отроков послал по всем дворам окрестным. Опросят всех, кто живет по пути от церкви до святилища. Может, сыщем кого.

Кивнув, Святослав направился к двери. Сейчас его больше всего беспокоил меч, все прочее он пока отодвинул.

– Тело забирать? – крикнула Эльга ему вслед.

Обернувшись, Святослав сделал знак, означавший примерно «а хрен с ним» и ушел окончательно. Отец Ставракий принадлежал к Эльгиной дружине, к тому же был христианином, то есть для Святослава был в Киеве человеком лишним, и его судьба князя не волновала.

Мистина вышел вслед за ним. Бранда, сына Альва, отправил за князем – посмотреть, что обнаружится в церкви. Хальвдану велел было идти в святилище и распорядиться, чтобы тело сняли с жертвенника, хорошо укрыли и на телеге отвезли домой к жене, но передумал.

– Альву передай: из толпы пусть выберет самых умных дедов, покажет им труп и спросит: ведомо ли им, где так режут людей богам? Может, у древлян, у жидинов, у лысых ётунов.

Толпа перед святилищем уже собралась такая огромная, что гул долетал и до крыльца. Жуткая весть собрала и простых людей, и бояр, полян и русов. Любопытные с торжка, поняв, что церковь ныне не откроют и службы не будет, переместились было сюда, но теперь повалили вслед за князем и гридями обратно к церкви.

– Опять жидины? – безнадежно вздохнула Эльга. – Ты правда думаешь, что могут они…

– Может, это не наш обряд. Кабы так – было б счастье.

– Но в нашем святилище!

– Своего у них нет.

– А на Святой горе нет их богов. Шли бы тогда на Хоревицу – бают, там в хазарские времена их веры святилище было. И почему грека? – Эльга несколько опомнилась и попыталась собраться с мыслями. – Папаса! Это