Врата Мертвого Дома - Стивен Эриксон

Виканец нахмурился и не шевельнулся, чтобы принять подарок. Карполан грустно улыбнулся.

— Дуджек готов использовать преимущество старшего по званию, друг мой…

— Изгой вспомнил о званиях?

— О да, признаюсь, я высказал такие же сомнения. Его ответ: «Никогда не недооценивай Императрицу».

Наступила тишина, значение которой постепенно начало вырисовываться в голове историка. Завязнув в войне против целого континента… наткнуться на ещё бо́льшую угрозу — Паннионский Домин… будет ли Империя биться против этой враждебной страны в одиночку? Но… как сделать союзников из врагов, как объединиться против большего врага с минимальными потерями и недоверием? Объяви вне закона свою оккупационную армию, чтобы у неё «не было другого выбора», кроме как выйти из тени Ласиин. Дуджек, верный, преданный Дуджек — даже злонамеренный план уничтожить всю Старую гвардию — глупость и бредовая идея Тайшренна — не смогли его оттолкнуть. И вот теперь у него есть союзники — бывшие прежде врагами. Возможно, даже сами Каладан Бруд и Аномандр Рейк… Дукер повернулся к Колтейну и увидел то же понимание на его исхудавшем, суровом лице.

Виканец протянул руку и принял подарок.

— Императрица не может вас потерять, Кулак. Носите это, сударь. Всегда. И когда придёт время, разбейте — о собственную грудь. Даже если это будет ваше последнее действие, хотя я бы не рекомендовал оттягивать так долго. Таковы были безумные наставления его создателя. — Карполан снова ухмыльнулся. — И каков человек — этот создатель! Дюжина Взошедших дорого бы дала, чтоб получить его голову на блюде, выцарапать ему глаза, вырвать язык и зажарить с перцем, уши запечь…

— Картина ясна, — перебил его Дукер.

Колтейн накинул цепочку на шею, а бутылочку спрятал под кожаную рубаху.

— Страшная битва ждёт вас на рассвете, — сказал через некоторое время Карполан. — Я не могу остаться — и не останусь. Хоть я сам — маг высшего ордена, хоть и торговец безжалостного коварства, но должен признаться вам, господа: я сентиментален. Просто не смогу смотреть на такую трагедию. Более того, нам необходимо доставить ещё кое-что, прежде чем отправиться в обратный путь, и это потребует всех моих умений; даже их может оказаться едва достаточно.

— Я никогда прежде не слыхал о такой Гильдии, Карполан, — сказал Дукер, — но с радостью бы послушал когда-нибудь о ваших приключениях.

— Быть может, такая возможность и представится в будущем, историк. Теперь же я слышу, что мои акционеры уже собираются, и мне следует оживить и успокоить коней — хотя, справедливости ради, следует заметить, что они, кажется, приобрели вкус к дикому ужасу. Мало чем отличаются от нас, верно? — Он поднялся.

— Спасибо тебе, — проворчал Колтейн, — и твоим акционерам.

— Передать ли что-то Дуджеку Однорукому, Кулак?

Ответ виканца поразил Дукера, вонзил в сердце клинок подозрения, который останется там надолго — холодный и страшный.

— Нет.

Глаза Карполана на миг распахнулись, затем он кивнул.

— Увы, нам пора отправляться в дорогу. Да заплатят ваши враги высочайшую цену утром, Кулак.

— Заплатят.

Внезапное изобилие не могло, конечно, в один миг восстановить все силы, но на заре армия поднялась с той спокойной готовностью, какой Дукер не видел с Гэлоровой гряды.

Беженцы остались в тесном ущелье к северу от устья долины. Подступы охраняли кланы Куницы и Дурного Пса, которые расположились на склоне напротив выстроившихся сил Корболо Дома. Против каждого виканского всадника готовы были выступить тридцать солдат-бунтовщиков, и неизбежный исход такого столкновения представлялся настолько очевидным, настолько безжалостно ясным, что паника волнами расходилась по толпам беженцев, безнадёжно металась в стенах ущелья, огласившегося стонами отчаяния.

Колтейн собирался пробиться через заслон кочевников в устье долины — и быстро, поэтому поставил свой Вороний клан и бо́льшую часть Седьмой впереди. Только стремительный и решительный прорыв оставлял шанс на спасение кланам арьергарда и самим беженцам.

Дукер сидел на своей изнурённой кобыле посреди пологого склона к востоку от дороги, откуда были видны лишь два виканских клана на севере — войска Корболо Дома скрывались где-то за ними.

Фургоны Тригалльской торговой гильдии уехали, исчезли в последние минуты темноты, прежде чем горизонт на востоке окрасился первым светом утра.

Капрал Лист подъехал к историку и натянул поводья.

— Доброе утро, сэр! — сказал он. — Пора года сменяется — новый запах в воздухе. Чувствуете?

Дукер недоверчиво посмотрел на него.

— Такому молодому человеку, как ты, не следует сегодня быть таким радостным.

— А такому старому деду, как вы, — столь унылым, сэр.

— Ах ты, Худом деланный выскочка! Я с тобой по-доброму, а ты о себе что возомнил?

Ухмылка Листа была вполне выразительным ответом. Дукер прищурился.

— И что же тебе сообщил этот твой яггутский призрак, Лист?

— То, чего сам никогда не имел, историк. Надежду.

— Надежду? Как, откуда? Неужели приближается Пормкваль?

— Этого я не знаю, сэр. Думаете, такое возможно?

— Нет, не думаю.

— Я тоже, сэр.

— Так о чём же ты, клянусь волосатыми бубенцами Фэнера, болтаешь, Лист?

— Сам не знаю, сэр. Я просто проснулся и почувствовал… — Он пожал плечами. — Почувствовал, будто меня благословили, будто бог меня коснулся, что-то в этом роде…

— Неплохой способ встретить свой последний рассвет, — со вздохом пробормотал Дукер.

Трегины и бхиларды готовились к бою, но внезапный вой рогов Седьмой показал, что Колтейн не намерен вежливо их дожидаться. Копейщики и конные лучники Вороньего клана устремились вперёд по мягкому склону к восточному холму бхилардов.

— Историк!

Что-то в голосе капрала заставило Дукера обернуться. Лист не обращал никакого внимания на атаку Вороньего клана — он смотрел на северо-запад, где только что возникло новое племя: всадники скакали врассыпную, и число их было огромно.

— Кхундрилы, — сказал Дукер. — Говорят, они самое могучее племя к югу от Ватара — а теперь мы и сами это видим.

Рядом застучали копыта, и, обернувшись, они увидели, что приближается сам Колтейн. Выражение лица Кулака было безучастным, почти спокойным, когда он смотрел на северо-запад.

У позиций арьергарда начались стычки — пролилась первая кровь этого дня, скорее всего — виканская. Беженцы уже начали двигаться на юг с такой яростной надеждой, которая, казалось, сама по себе способна открыть выход из долины.