Мы дрались на истребителях - Артем Драбкин

Александр Васильев и Василий Белов, 1944 г.

– Какими были взаимоотношения с БАО?

– Мы к ним не имели никакого отношения. Они работали, нас всем обеспечивали, кормили, поили, обували, одевали, поставляли горючее. Помню, когда мы прибыли в 524-й полк, командир полка был генерал-майор Лакеев и командиром БАО был майор. Командир БАО подходит, подает руку, мол, здорово. А Лакеев: «Ну, Иван Алексеевич, ты что? А ну доложи как следует!» Потом у них, насколько мне известно, были дружеские отношения.

– В полку дружили эскадрильей или полком?

– Мы и эскадрильей, и полком дружили. У нас было 2 эскадрильи – 24 летчика и звено управления. Это командир полка, штурман полка, комиссар полка. А потом, в 1943 году, полк стал трехэскадрильным. Мы все друг друга знали – нас всего-то было около 200 человек. Была настоящая фронтовая дружба, верность слову. Ребята все были славные. С техниками у нас были братские отношения. Мы в самолетах не особо разбирались. Все от них зависело. У меня был замечательный техник, который всю войну меня обслуживал, Саша Елизаров.

– Если говорить о камуфляже – как вы раскрашивали самолет?

– Зимой обычно раскрашивали сверху белыми пятнами, низ оставался голубой. А что делали с камуфляжем летом, я не помню. Наверное, должны были закрашивать, зимний камуфляж ведь демаскировал.

Как еще красили? Кок винта красили. Тузы рисовали. В нашем полку не было фирменного знака. На фюзеляже писался номер, на хвосте тоже.

– Зимой аэродром укатывали?

– Да, были бревна-волокуши. Трактор возил их, трамбовал ими. Они тяжелые были, и снег получался как асфальт. Никаких казусов не случалось, взлетали как положено.

– Женщины в полку были?

– Много. Две летчицы, Вера Зенкова[136] и Нина Добромысова[137], летали на Ла-5. Одна из них сбила «109-й» даже. Еще оружейницы были девчата, прибористки и радистки. Мы к женщинам-летчицам относились с уважением. Они летали, надо сказать, здорово и выполняли боевую работу наравне с мужчинами. Обе прошли войну, остались живы.

– А бытовали ли у вас приметы, предчувствия, суеверия?

– Бриться не полагалось перед полетом. Других вроде примет не было. Уходя в бой, мы не боялись настолько сильно, чтобы тщательно следить за приметами. Скажу честно, по сравнению с пехотой, на которую сыпались бомбы, снаряды, мины, пули, война для меня не была такой уж страшной. Ведь летчик сидит в кабине, слышит, как рокочет мотор, иногда стреляет. Правда, один раз, помню, в Норвегии, я летел над каким-то немецким аэродромом, и зенитки открыли огонь. Я слышал звук от разрывающихся рядом снарядов, но мне страшно не было. Даже в самый опасный момент, когда зенитка меня подбила над вражеской территорией и мне до своих надо было дотянуть, все равно как-то страха особого не было.

В конце 1943 года мы полетели в Тбилиси получать новые самолеты. До Москвы летели на четырехмоторном бомбардировщике ТБ-3. Нас загрузили в самолет человек 20 и полетели на бреющем. Где-то в Калининской области на одном из двигателей произошел обрыв шатуна, он загорелся. Мы тогда, конечно, все сидели без парашютов, летели бреющим полетом. Рядом в плоскости находятся баки с несколькими тоннами топлива. Как-то страшновато стало. Среди нас был мой однополчанин, инженер. Он знал, что когда ТБ-3 бьются, то шансов выжить больше у тех, кто находится в хвосте. Он рванул в хвост. Смотрим, самолет снижается, начал по земле вначале царапать, а потом покатился. А поперек поля, на которое мы садились, канава. Сначала наш четырехмоторный ТБ-3 встал на нос, а потом попутным ветром его положило на спину. Мы внутри хорошенько покувыркались. Толстой доской, которой был прикрыт бомболюк, мне попало по ноге. Нос был смят, и стрелка со штурманом пришлось выпиливать из кабины. Самое интересное, что пострадал только один человек, тот самый мой однополчанин, который убежал в хвост! Он описал огромную дугу вместе с хвостом и ударился так, что его пришлось отправить в госпиталь. Однако чудо не в этом, а в том, что, когда самолет на нос встал, горящий мотор сорвало с моторамы, он въехал в бак с бензином и погас. Было это девятого октября 1943 года, и температура была девять градусов мороза. Такие вот две девятки.

Александр Васильев, Василий Белов и механик самолета, с которым Александр Васильев прошел всю войну, Александр Елизаров

Так вот, в канавку, где мы приземлились, сразу ручей бензина потек. А во время войны бензин же был дефицитом из дефицитов. И тут сразу колхозники приехали и начали черпать этот бензин. Там, оказывается, недалеко была деревня и поле. Мы могли бы сесть благополучно, если бы самолет дотянул. Интересный момент, что, когда мы пришли в деревню, бабушки говорят: «Родненькие, как же это получается? Когда вы летите, самолетик какой маленький, а вас там сколько было!»

Кое-как, но мы все же добрались до Тбилиси. В Тбилиси был авиационный завод, где делали самолет ЛаГГ-3. Машина тяжелая, с плохой маневренностью. Правда, одно преимущество было у ЛаГГа – мало горючего расходовал. Сделан он был весь из дерева. Это, конечно, большой плюс был, когда мы потеряли практически все алюминиевые заводы.

Получили мы хорошие модернизированные ЛаГГ-3, маневренные, скоростные. Долетели на них до Вологды – До дома оставался один перелет, когда пришел приказ направить 6 человек в город Иваново для получения новых самолетов Ла-5, и я уехал на переучивание.

Ла-5 – отличнейший самолет, но летом в кабине было очень жарко и душно, тем более что летали с закрытым фонарем кабины, только на посадке его открывали, чтобы землю лучше видеть. Бывало, что подошвы кирзовых сапог ломались от долгого соприкосновения с высокой температурой.

– Вы летали на машинах с двигателями воздушного охлаждения и водяного. Какой из них лучше?

– Двигатели воздушного охлаждения более устойчивы к боевым повреждениям. Ла-5 на семи цилиндрах домой, бывало, приводили.

– Говорят, что завести двигатель Ла-5 помогал техник, было такое?

– Нет. Нужна была помощь техника, только чтобы подключить сжатый воздух. А так открываешь вентиль, сжатый воздух начинает вращать винт, включаешь зажигание, и мотор заработал.

Бывало, что, когда Ла-5 заруливал, техник ложился на крыло и показывал, куда вести, лоб закрывал. При перебазировании с аэродрома на аэродром техников сажали в фюзеляж.