Власть и наука - Валерий Сойфер

С момента прихода коммунистов к власти шел отбор среди деятелей науки, причем верх брали типы отрицательные. Некоторые из них могли быть даже неплохими исследователями, даже критически мыслящими, но удивительно всеядными. Как только дело доходило до принципиальной оценки того, что соприкасалось со сферой политического диктата в научном сообществе, они знали один исход -- идти в услужение властям (и, значит, к лысенкоистам).

С первых дней после 1917 года непокорившихся ученых -- группами или поодиночке -- арестовывали, высылали, расстреливали, или выгоняли с работы, доводили до инфарктов и самоубийств, как случилось с выдающимся физиологом растений Дмитрием Анатольевичем Сабининым, много лет самоотверженно боровшимся с лысенкоизмом, выгнанным, в конце концов, из Московского университета, перебравшегося на работу на юг (в Геленджик), но не выдержавшего травли и застрелившегося 22 апреля 1951 года24.

И если легко понять действия политиканов, официальных философов или второстепенных специалистов, неспособных оценить в полном объеме ситуацию и свое место в научной работе, то вряд ли поддается благожелательной оценке деятельность даровитых, в достаточной мере образованных ученых, все понимающих и, тем не менее, приторговывавших своей совестью.

Николай Иванович Нуждин, учившийся у Вавилова и сотрудничавший с ним, выполнил исследование для докторской диссертации по классической генетике, а затем мгновенно сообразил, что её нужно перекроить на лысенковский лад! Всю последующую жизнь Нуждин служил Лысенко и выслуживался перед ним, "заслужив-таки" в качестве гонорара звание члена-корреспондента АН СССР. Только благодаря принципиальной позиции академиков И.Е.Тамма, А.Д.Сахарова и В.А.Энгельгардта Нуждин не про-шел в академики, как того хотели в течение ряда лет Лысенко и покровительствовавший ему Хрущев.

Николай Иосифович Шапиро -- тонкий интеллигент, любитель живописи, внешне спокойный человек вдруг "осознал" после августовской сессии, что дело генетики погублено окончательно, а жить надо -- и решил пойти служить Нуждину в Институт генетики АН СССР в Москве?25 Образованный Михаил Ефимович Лобашев, в будущем зав. кафедрой генетики Ленинградского университета, издал в 1954 году книгу (толстую монографию "Очерки по истории русского животноводства"), основной смысл которой заключался в попытках доказать не просто независимость русского животноводства от западного, а приоритет русских во всех вопросах.

"... в России, -- писал Лобашев, -- незадолго по появления теории Дарвина складывалась самобытным путем собственная теория селекции... И тем более неправильным является мнение, что начинающим русским зоотехникам приходилось идти на выучку к немцам, постигать насквозь проникнутую бездарным немецким педантизмом, загроможденную ненужным хламом немецкую науку" (148).

Правда, могли найтись люди, которые сказали бы, что Лобашев -- убежденный большевик, поддавшийся сталинской установке на борьбу с "безродными космополитами", взялся не за свое дело: он не был специалистом ни в области животноводства, ни в области истории науки, а всю жизнь работал генетиком. Но, доказывая, что "русский паралич -- самый прогрессирующий паралич в мире", он делал это не по незнанию. Когда он писал:

"История русского скотоводства показала неспособность капиталистической системы в России обеспечить непрерывный рост поголовья скота и улучшение его качества. Она поучительна также тем, что наглядно иллюстрирует неизбежность депрессии животноводства в современных капиталистических странах" (149), --

Лобашев раскрывал истинные мотивы, руководившие им -- политиканские.

Много лет своей жизни этот ученый посвятил изучению мутаций генов, пытался открыть (правда, безуспешно) индуцированный мутагенез, и вдруг, рассуждая о скотоводстве, принялся клеймить позором свою же науку -- генетику, порочить метод мутаций, допуская фактические ошибки (а без них этого и не сделаешь). Лобашев писал:

"Морган... доказывал, что мутации генов в хромосомах являются основными материальными носителями наследственности" (150),

хотя Т.Морган доказал роль генов в наследственности, а не роль мутаций этих генов. Но необходимость осуждения морганизма была столь ясна Лобашеву, что научная истина уже не могла не пострадать при этом:

"Теория морганизма-вейсманизма, претендовавшая на всеобщее господство в биологии, оказалась нежизненной... в наше время вейсмановско-моргановская теория оказалась нежизненной... в наше время вейсмановско-моргановская теория оказалась бессильной" (151).

"Забвение и недооценка научных открытий являются характерными чертами именно буржуазной науки, оторванной от народа" (152).

На первенствующие позиции Лобашев выставлял то умозаключение, которое он считал в ту пору самым верным (или "необходимым"?):

"Лишь советская мичуринская биология поставила своей задачей изучить богатый народный опыт... и использовать его в социалистическом животноводстве" (153).

Абба Овсеевича Гайсинович, считавший себя учеником Серебровского, перевел в свое время на русский язык отдельные главы из американского учебника генетики Синнота и Данна. С наступлением тяжелых времен Гайсинович переметнулся в "спокойную" область -- историю науки -- и принялся уснащать том "Избранных биологических произведений" выдающегося русского ученого Ильи Ильича Мечникова -- Нобелевского лауреата, проработавшего значительную часть своей жизни в Париже (с 1887 года до смерти в 1916 году), где он стал вице-директором знаменитого Пастеровского института, такого рода собственными примечаниями:

"Мечников талантливо и самостоятельно развивает дальше учение о естественном отборе, ничуть не смущаясь расхождением в этом вопросе с самим Дарвиным. Особенно рельефно выступает продуманность и последовательность Мечникова, если сравнить его выводы с возникшей четверть века спустя мутационной теорией, которая привела к самым антидарвинистическим и метафизическим выводам" (154).

"Мечникову очевидна ограниченность дарвиновского понимания изменчивости как постепенного и непрерывного процесса возникновения мелких изменений... Как известно, в настоящее время академик Т.Д.Лысенко основное значение в видообразовании также придает скачкообразным изменениям... Важно отметить, что и в вопросе о причинах наследственной изменчивости Мечников занимает позиции, близкие к мичуринскому учению" (155).

"Взгляды Мечникова в вопросах о причинах наследственной изменчивости сформировались еще до того, как Вейсман стал обосновывать свою фантастическую и идеалистическую "теорию зародышевой плазмы". Но и после этого Мечников встретил враждебно (1886) только что возникшую "ядерную теорию наследственности" и подверг ее критике" (156).

Среди этих людей был еще один грамотный генетик, ученик Г.А.Надсона, к этому времени уже погибшего в заключении, -- Александр Самсонович Кривиский, до 1948 года работавший в Ленинграде и временно потерявший после сессии ВАСХНИЛ работу. Стараясь сохраниться на научной должности, он фальсифицировал результаты опытов и заявил, что экспериментально подтвердил выводы Лепешинской, Бошьяна и Лысенко (см. прим. /92/) и стал печатать статьи с осуждением генетики (157), в которых утверждал:

"Внешняя среда может, вопреки мнению многих зарубежных микробиологов-морганистов... изменить наследственные свойства клеток" (158).

"Мичуринская биология твердо установила, что наследственные свойства передаются не через удвоение гипотетических наследственных единиц, а путем ассимиляции пластических веществ, что особенно ярко проявляется в процессах вегетативной гибридизации" (159).

В другом подобном же опусе (160) Кривиский настаивал на том, что в мире микробов осуществляется "вегетативная гибридизация" (161), что генов в природе не существует (162). Он предавал анафеме гены, которые теперь заключал в кавычки и обзывал "пресловутыми" (163). Кривиский писал:

"После исторической сессии ВАСХНИЛ, окончательно разгромившей вейсманизм-морганизм, советская микробиология окончательно избавилась от этих лжеучений" (164).

Захваливая лысенкоистов, Кривиский, например, считал, что бездоказательные утверждения С.Н.Муромцева о переходе одних видов микроорганизмов в другие совершенно верны (165), и добавлял от себя:

"Известное высказывание Т.Д.Лысенко о том, что новое видообразование осуществляется через неклеточные стадии, целиком приложимо и к микробам" (166).

Теми же устремлениями руководствовался физико-химик ленинградец Семен Ефимович Бреслера, фабриковавший данные о якобы возможном синтезе живых белков в отсутствие всяких генов (см. выше, прим. /89/). Бреслер в этих публикациях подчеркивал свою приверженность принципам мичуринской биологии, цитировал, как правильные, утверждения Лысенко и утверждал, что взгляды последнего "выражают основные положения материалистической биологии и указывают направление, в котором должно развиваться учение о биосинтезе белка" (167).