Листы дневника. В трех томах. Том 3 - Николай Рерих

Реализм не спотыкается о нагромождения подробностей, он ищет самое главное, самое выразительное, самое убедительное. Реальность, иначе говоря — сущность. В то же время натурализм пытается выхватить кусок природы во всей насыщенности подробностями, в нагромождени всей пыли, всех осколков. Волна ветра унесет эту запыленность, но натуралист уже не увидит это преображение. Сказка не есть небылица. В сказке, в сказании выражен глиф жизни, облаченный в видимость, доступную многим векам и народам. Эллины хранят предание о Полифеме, но то же самое сказание найдется и в тибетских старинных рукописях.

Натурализм есть гнет оболочки. Реализм — сказка жизни.

Постепенно расчленяются еще недавно смешанные понятия. Этот процесс происходит около понимания действительности. Расширились сферы знания. Химия распалась на биохимию, на астрохимию и на многие отделы той же науки. Психология обогатилась различными приставками. Надземные сферы из заоблачных уже становятся областями реального познавания. Реальное знание будет символом широкого преуспеяния.

Публикуется впервые

Quaerens quern devoret[182]

Поистине, по всему миру ползает отвратительное чудовище, ища кого бы пожрать. Удивительно, насколько оказываются затрудненными большинство полезнейших и прекраснейших начинаний. Иногда даже невозможно представить себе, по какой причине человечество отрицает самые ценные достижения, в то время как миллионы, чуть ли не миллиарды, тратятся на такое, о чем впоследствии человечество будет и сожалеть и стыдиться.

Среди множества полезнейших открытий, встретивших на пути своем всякие затруднения, нужно вспомнить и голгофу радия, то есть, вернее, голгофу Кюри и Кюри-Склодовской. Недавно вышла отличная книга их дочери. В ней в простых и неопровержимых словах рассказано, какими трудностями были окружены оба отважных испытателя. Им пришлось работать в нищенских, тяжких условиях, и облагодетельствованное ими человечество вовсе не подумало вовремя облегчить их труды. А ведь это небрежение записано и останется укоряющим памятником.

Вот другая книга — о Гогене, о том, как этот замечательный художник умирал бедственно накануне ареста. Таким напутствием сопроводили его соотечественники, которые потом всячески гордились, что в среде их был такой замечательный творец. В жизнеописании Рамакришны читаем о всяких лишениях, которые легко могли бы быть облегчены его современниками. Также читаем, что мать и сестра Вивекананды умерли с голода. Кроме того, знаем, что и сам он претерпевал великие трудности. Примеров без конца.

Конечно, Алексей Каррель расскажет нам, что человечество постепенно близится к повальному сумасшествию. Он приведет доказательства различных неестественных проявлений современной жизни. Потрясающи некоторые страницы его замечательной книги "Человек неизвестный". Действительно, человек остается непознанным. Но почему же особенно непознаваемы большинство прекраснейших достижений? Помню, как в свое время не хотели помочь Врубелю, даже несмотря на его тяжкую болезнь. Лишь когда услышали, что он, кроме всего прочего, и слепнет, только тогда можно было пробить очерствелые сердца. Помню, как Куинджи тогда скорбно сказал: "Если слепнет, тогда уже наверно помогут" — точно бы слепота является залогом помощи художнику. Какое же такое мрачное чудовище ползает по миру, ища кого пожрать?

Публикуется впервые

Славный уход

Сообщают, как отошел В. Н. Гр.: "Он скончался тихо и спокойно. Перед отходом сказал, придя на момент в сознание: "Надо сменить одежду". Потом снова забылся и, снова придя в себя, сказал: "Совершается великий закон". И третий раз произнес: "Решается жизненная задача". Более семи лет В.Н. провел в постели в тяжких страданиях. Можно было изумляться, видя это разрушающееся тело, в котором горел ясный, неослабевающий дух. Болезнь нервных конечностей вызывала большие страдания. Материальные невзгоды тоже могли сломить возвышенное устремление. Но ничто не могло остановить вдохновенную мысль. Каждая беседа с В.Н. содержала в себе трогательные и зовущие утверждения. В.Н., философски образованный, всегда был готов к переходу. Но многие ли из людей, даже готовых к отходу в Мир Тонкий, умеют остаться в той же твердости и ясности, когда наступает решительное мгновение?

Известны случаи, когда люди, очень философски рассуждавшие в отношении других, впадали в смятение, как только дело доходило до них самих. О В.Н. могут сказать, что он имел время приготовиться в течение всей своей необычайно долгой и тягостной болезни. Сказать-то это легко, но на деле это бывает очень редко. Даже долгоболящие, даже знающие неизбежность скорого окончания земного пребывания впадают в смущение, когда они приближаются к порогу. Накопления мыслительные и философские утверждения часто бывают забыты не только при переходе через Великий Порог, но даже и в самых обычных житейских условиях. Также нередко перед отходом люди начинают заботиться о чем-то земном, что, в конечном счете, казалось бы, не имело никакого решающего значения.

Уход В.Н. тем замечателен, что в сознание его в последние минуты не проникло ничего преходящего, обыденного. Все три фразы, произнесенные им в промежутках забытья, показывают, что мысль его, вернее, непреложное знание его устремлялось лишь к нерушимым основам. Все друзья не будут плакать сокрушенно о В.Н., но возрадуются сердечно. Они знают, что при таком ясном сознании В.Н. и в Тонком Мире продолжит свою замечательную мыслительную деятельность. Для него Великий Порог будет лишь открывшейся завесою к великому Свету.

"Per aspera ad astra".

Публикуется впервые

Рущиц — Вроблевский

Химона, Рущиц, Вроблевский — уже немало ушло из учеников Куинджи. Кажется, что и годы Академии художеств и начало работы были так недавно. Но оказывается, что с тех пор уже прошла целая жизнь. В мире случились необычайные события, которые делают наш век исключительным. Всю мастерскую Куинджи раскидало широко по миру. Обстоятельства даже лишили возможности общения. Вот и сейчас не знаю, как живут Богаевский, Латри, Рылов. В Лондоне мы узнали о смерти Химоны. Хотелось послать Рущицу весточку, но вместо того пришло сообщение о его смерти. Еще не так давно я имел письмо от Вроблевского из Варшавы и с радостью ответил ему, но ответа от него уже не получил, а теперь кружным путем пришло известие, что Вроблевский в конце Марта скончался от сердечного припадка.

Вспоминаю Рущица и Вроблевского вместе не потому, что они были поляки, но было в их характере что-то общее. Общность романтизма и героизма жила в обоих. Старые костелы Рущица, его густые дубравы и лесные речки и вся его земля такая многопожившая, многостраданная — все это было выражено не умышленно, но звучало от самого чуткого сердца. Так же точно и Карпаты Вроблевского звучали тою же нотою торжественности и возвышенности. Может быть, художник в это время и не думал именно об этих качествах, но они выливались у него непосредственно. При своем последнем письме Константин Каэтанович прислал несколько фотографий с его последних картин. Мы порадовались, видя эти твердые ясные формы и спаянность художественных планов. Вот как будто уже только пейзаж, но из-за волнистых холмов показываются башни и церковные купола, и в этих напоминаниях опять сказывается основной романтизм художника.