Хельмова дюжина красавиц (СИ) - Карина Демина

Гномку.

Целительниц.

А эльфийскую полукровку оставили. Случайность? Или еще одна деталь чужого плана, который Себастьян к собственному стыду так и не понял.

Но скоро уже…

…часы внизу пробили десять.

Странно.

По ощущениям было не так уж и поздно, но Себастьян повернулся к окну.

Темно.

И луна. Куда ж без луны? Разрослась, заполонила весь проем, и чернеют на желтом ее фоне оконные решетки.

— Ах, панночки, — притворно удивился Матеуш. — Время рядом с вами летит как-то чересчур уж быстро…

Он целовал ручки.

Сыпал комплиментами и извинениями…

…поздно уже, и пусть сердце его обливается кровью при мысли о разлуке, но Матеуш осознает, сколь важен для красоты отдых… и что иные злые языки и без того в позднем визите усмотрят что-либо неприличное, а Матеушу вовсе не хочется становиться причиной огорчения прекрасных панночек…

Он говорил.

А Себастьян осознавал, что все решится именно сейчас, поскольку не выпустят Матеуша…

Ему позволили подойти к самым дверям. А когда до них осталось шага три, створки беззвучно закрылись. Белая их поверхность вспучилась змеями ветвей, пол же вздрогнул, разрываемый корнями.

— И как это понимать? — осведомились Его Высочество, тыкая в корень носком туфли. Следовало сказать, что туфли были модными, с острыми носами, на которые не иначе, как для пущей красоты, крепили стальные пластины.

Корень от королевского пинка загудел.

— Ужас какой! — искренне воскликнула панночка Тиана, в приступе безотчетной паники хватаясь за королевское плечико.

Плечико было вполне себе мускулистым, а сабля в руке Матеуша и вовсе поблескивала грозно. И падать в обморок панночка Тиана передумала.

Во-первых, месиво корней, в которое превратился пол, месиво шевелящееся, живое, выглядело жутковато. Упади в этакое, так после и не поднимешься: или задавят, или сожрут.

Во-вторых, вздумай она упасть на руки Матеушу, тому будет сложно управиться с саблей…

В-третьих, Себастьян выступал категорически против обморока.

Началось.

— Вам следует вернуться, — сказала Богуслава.

Она стояла на вершине лестницы и выглядела…

— Инфернально! — воскликнул Матеуш, шпагу возвращая в ножны. — Панночка, вы прекрасны во гневе…

Льстил.

Богуслава скорее уж выглядела ужасающе, если не сказать — отвратительно. Рыжие волосы ее растрепались, на плечи тяжелыми змеями. На белом, неживом лице хельмовым огнем пылали глаза. Губы распухли, обрели цвет красный, неестественный, будто бы Богуслава не то кровь пила, не то помаду размазала.

Жуть.

— Вам следует вернуться, — она повторила это прежним, лишенным всяческого выражения голосом. — Здесь небезопасно.

Корни расползались, лопались одно за другим зеркала, выпуская тяжелый серый туман. Он не выползал — вываливался влажными клочьями, клубками, и корни замирали.

— Наверх, — велел Матеуш, подталкивая Тиану к лестнице.

— Наверх, — Богуслава изобразила улыбку. — Вас ждут.

Столовая преобразилась.

Задрожал, меняя очертания стол. Черное дерево оплывало, а из-под него выглядывал камень, что характерно, тоже черный…

Смердело нестерпимо.

— Присаживайтесь, — Богуслава указала на кресла. — Еще не время…

Гудели часы, захлебываясь боем.

…розы…

…гиацинты…

…фиалки красного кровяного оттенка… цветы распускались, чтобы тут же увянуть, осыпаясь под ноги пеплом. К счастью, пол остался прежним, каменным, что несказанно панночку Тиану радовало. А вот Себастьян с возросшим беспокойством наблюдал, как на белом мраморе проступают огненные символы.

Матеуш опустился на стул, гобеленовая обивка которого расползалась, старея на глазах. И куски ее падали на пол. Демонстративно надев перчатки, Его Высочество убрали потемневший лоскут с брюк и поинтересовались:

— И когда начнем?

— А вы так торопитесь? — с раздражением отозвалась Мазена.

Панночка Радомил выглядела скорее раздраженной, чем испуганной. Она сидела у окна, ныне затянутого колючими ветвями шиповника, и разглядывала собственные руки.

Тихо поскуливала Иоланта.

Ядзита по-прежнему вышивала, причем торопливо, точно опасаясь, что вышивку эту не успеет закончить. Эржбета с явным интересом оглядывалась, а когда по полу пополз туман, тот же, что и внизу, кисельный, серого колеру, наклонилась, чтобы пощупать.

— Не тороплюсь, — Матеуш ногу за ногу забросил и откинулся на спинку стула. — Просто проявляю любопытство. Да и… ожидать за беседой веселей.

— Ага, — поддержала Тиана, поднимая юбки, уж больно мерзким выглядел туман, а платье, между прочим, ей весьма даже по вкусу пришлось, особенно шлейф премилым был. — Вот помнится, у нас в городе…

— Дорогая, — оборвала ее Мазена, — раз уж мы все в скором времени умрем, в чем лично у меня сомнений нет, позвольте вам сказать…

Она сделала глубокий вдох.

— Я ваш город уже ненавижу.

— Почему? — Тиана удивилась почти искренне. И обиделась немного, поскольку родной Подкозельск она любила и в глубине души весьма гордилась им.

— Просто так. Примите это как данность.

Тиана приняла, и юбки подняла еще выше, а подумав, и вовсе на стул с ногами забралась. Хвост ее обвил спинку, придавая хоть какую-то устойчивость.

— Вот зазря вы так, панночка Мазена, — хвост дрожал и кисточка топорщилась, как никогда прежде сделавшись похожею на пуховку, только в черный цвет крашеную. — Подкозельск — город очень даже красивый. У нас там и памятник имеется!

— Козлу?

— Отчего сразу козлу? Генерал-губернатору. Не нынешнему, конечно, а пробатюшке егойному, который через Подкозельск воевать ехал да задержался.

— С чего это вдруг? — Мазена, которой, верно, огненные письмена тоже не внушали доверия, вынуждена была повторить маневр Тианы. Вот только хвостом, который позволил бы сохранить равновесие, природа панночку Радомил не одарила. Оттого и в спинку стула она вцепилась обеими руками.

— Влюбился.

— В Подкозельск?

— В прекрасную дочку городского главы… ну и в Подкозельск, наверное, — к стыду своему Себастьян вынужден был признать, что сия страница славной Подкозельской истории оказалась ему неизвестна.

— Вы… вы о чем говорите? — на стул забралась и Иоланта.

Она дышала мелко, часто, а с лица и вовсе спала, того и гляди, в обморок осядет.