Приключения сомнамбулы. Том 2 - Александр Товбин

Манифестанты тем временем возобновляли кружение с плакатами по грязи.

Эккер завершал хождение в народ – яростно сунул в урну свёрнутую в трубку газету, вытер о траву туфли.

Выбравшись из хоровода нелепиц и совпадений, Соснин внимательней осмотрелся. Окрестные руины и в самом деле неуловимо менялись, контуры их словно оплыли, сгладились, торчки и пучки ржавой арматуры тут и там обрезали, успели подрасти деревца, кусты, наклонные плоскости разбитых панелей были присыпаны землёй, принесённой ветром. И сырые чёрные дыры с гробами, что зияли прежде в грудах крупных бетонных обломков и кирпичного боя, чем попало замуровали, кое-где, обозначая могилы, высадили анютины глазки и маргаритки, положили плиты из мрамора и гранита, в расщелинках между плитами зазеленела трава, у въезда в новый паркинг торгово-развлекательного центра, расположенный под руинами с могильными плитами, мечтательно покачивались в лужицах мазута и цементной пыли ромашки. В маленьком палисаднике, разбитом перед землянкой со сказочной, увенчанной скворечником трубой, Соснин увидел девочку с лейкой, венком полевых цветов, когда пригляделся, так как был смущён её неподвижностью, понял, что перед ним не живая девочка, а изящный трогательный бронзовый памятник заботливому ребёнку. Заметил и монтажные краны, не только нарисованные, но и шевелившие стрелами. Да, многое менялось. Осторожно огибая краснокирпичные замки с башнями, изумрудно-зелёными угодьями для гольфа и конной выездки, стеклянные сводики растекались по неряшливой лощине, причудливо оконтуренной ветхим забором, чьи ближайшие секции кренились под мощной рекламою шипованных шин Пирелли. Поблескивали, растекались… прозрачные стеклянные кровли там и сям накрывали уже руины.

Соснин поднялся на бугорок со следами жалкого пикника.

Скорлупа крашеных яиц, пустые бутылки. С Пасхи, что ли, остались?

Уносился кортеж министра юстиции.

Всё громче тарахтели, приближаясь, по одному проскакивая горловинку между руинными осыпями и четою могучих раскидистых дубов, мотоциклисты… как хороши были эти дубы, – отрада в скучноватом ландшафте! Пышно-округлые, с золотыми трепетными блёсточками на макушках, они, стоило спрятаться за облачком солнцу, тотчас похолодевшим блеском подёргивались, и – вновь золотом загорались; ветер ласково трепал, оглаживал кроны, любовно перебирал вскипавшие листья, иные из листьев-непосед азартно срывались со своих мест, покружившись прощально в небе, разлетались, планировали. И бодряще-весело, будто навсегда подрядился, шумел, гудел в ветвях ветер, и птицы, птицы беззаботно сновали в двух надёжных своих, живых и подвижных, домах-шатрах, пение их, казалось, если вслушиваться, и сюда могло б доноситься…

А экскаваторы и бульдозеры уже подбирались к кладбищу, вот оно, совсем близко – старенькое кладбище с торчками покосившихся камней, покоробленными деревянными пирамидками с облупившимся суриком на гранях, потускневшими звёздами, кладбище с расколотыми плитами, пёстрым воском и полусгнившей бумагой искусственных цветов, прикрученных проволочинками к тоненьким деревцам, с керамическими горшочками рассады, стеклянными и консервными банками, прочим почтительным ритуальным мусором, который оставляли наедине с покойником внутри стареньких ржавых оградок, кое-где, впрочем, помазанных свежей алюминиевой краской.

Цветная скорлупа пасхальных яиц… весна? Нет, яблонька-дичок – с плодами, лето? Но дубы-то, дубы тронуты охрой, жёлтой и красной, там и сям пятнисто порыжелые, они во всю шумят, если б не тарахтение мотоциклистов, было бы и впрямь слышно как распелись в густых ещё кронах птицы – золотая осень? Нет, не осень, не лето… снег лежит у забора и щита с фасадом весёленького дома, в распахнутых, увитых растениями окошках коего улыбаются все четыре сезона счастливцы с пивными кружками, щит стал объёмным, появились боковые фасады, счастливцев добавилось; когда намело свеженькие сугробы? Картинно-белый снег опушил объёмные буквы на рекламе «Шины Пирелли».

– Долой… долой жульё… – доносились усталые выкрики.

– Снова бузит совок, чего опять недодали? – незлобиво пробасил пузатый дьявол в чёрной майке, расставив ножищи, обтянутые кожаными штанами. Шумная отлакированная кавалькада притормаживала, пыль оседала.

– Нет, это уже за гранью! – звонко рассмеялась рослая, киношного вида блондинка в чёрном, слезая с седла, – когда ни проедешь, всё они недовольны!

Байкеры разбрелись по ларькам. Толстяк погазовал, запустил во всю мощь Фредди Меркури, чтобы перебить слабевшие, но всё же раздражавшие крики.

И как не заметил до сих пор окна объявлений? – Соснин, желая-таки собраться с мыслями, присел в тени маркизы на гранитном, в незапамятные времена тронутом бучардой, выступе цоколя.

«Безработный мужчина готов познакомиться с работящей женщиной». «Неопытная секретарша – рост, грудь, талия, бёдра – размеры в дюймах – ищет солидного хозяина солидной фирмы. Научите меня!». «Я – беременна! Хочу замуж!! Срочно!!!». «Отдам честь в хорошие руки. Виолетта».

Под объявлениями – полка с шеренгами сувенирных цацек; не раскупленные быки, упёршие рога в телевизоры, чугунные отливки замков с заметно преувеличенными павлинами, керамические свистульки в виде пигалицы с лейкой.

С кряхтением, матерком, дюжие мотоциклисты перетаскивали сверкающие «Харлеи» через нижнюю заборную перекладину.

Выбрали другую дорогу, исток которой в дыре меж иссечёнными дождями серыми досками?

Затарахтели, удаляясь за компанию с гремучим Меркури.

Окно с объявлениями и сувенирами соседствовало с витриной книжного магазина, к сожалению, по техническим причинам, как сообщала табличка на двери, закрытого. Чего только не было в этой недоступной витрине! – Бродский с Довлатовым, Тропов, Битов, сборники Кушнера, Кривулина… и даже «Избранное» Геннадия Алексеева в твёрдой тёмно-зелёной обложке. Дождались! Всех-всех напечатали! – снова порадовался Соснин. А как издан Платонов? А весь Набоков?! – русский, английский, переведённый на русский, на чуть-чуть наклонённых к зрителю полках, а-а, Джойс, пожалуйста! Книги перемежались пластмассовыми пенальчиками с букетиками из осенних листьев, какие собирают младшие школьники… В витрину пролез из тамбура длиннокудрый прыщавый юноша в потёртых джинсах, принялся деловито собирать книги: собрал в большую стопу набоковские тома, унёс в магазин и сразу открылась дверь – из магазина начали выносить картонные, из-под бананов, коробки с книгами, загружать в багажник машины.

Загружали поспешно, это напоминало бегство.

В магазине довольно громко работало радио… ищите, ищите мой голос в эфире… Ярославские авиалинии приглашали совершить комфортабельное воздушное путешествие со скидкой в Эйлат, полюбоваться подводной фауной и флорой Красного моря, сплавать на коралловый риф. В Брюсселе, на ратушной площади, доедали рекордно-длинную кровяную колбасу, изготовленную из трёх тонн мяса и двух тонн лука. Ожидалось Великое Противостояние Марса, на сей раз небесная механика обещала редчайший случай сближения с землёй, когда блеск красной планеты можно воспринять невооружённым глазом; раньше такое зрелище выпадало лишь неандертальцам… Невероятные сообщения поступали из Стенфордского университета, где нашему соотечественнику, профессору Антону Бызову, незадолго до кончины удалось записать на сверхчувствительную плёнку звучание живой клетки, которое покойный учёный назвал песнью Бога… незадолго до кончины, покойный… Антошки – нет, был и нет. И – сенсация в филологии! Опубликовано духовное завещание великого филолога-формалиста Соломона Борисовича Бухтина-Гаковского, замученного в… Машинально шевельнулись губы, до сих пор помнил наизусть всё, что записал когда-то Соломон Борисович на двух листках, долгие годы затем пролежавших на столе в его кабинете. – Да, по современным текстам бродят тени великих, бывает, не протолкнуться, – кому-то давал интервью Валерка по случаю публикации отцовского завещания. Зазвучало равелевское «Болеро»…

Сиреневая тень маркизы елозила нехотя у ног.

Между тем юноша в джинсах уносил из витрины строгие томики Гессе, Музиля в белёсо-мраморных корках, добавленного к ним Кафку, ещё кого-то… а-а-а, Соснин не поверил глазам, когда мелькнул верхний обрез тёмно-синей суперобложки. Мирон Галесник, заголовок пониже – «На гранитном причале», успел прочесть и подзаголовок: «записки из подвала»; так вот что заставляло Мирона Изральевича терпеть надругательства, сносить обиды – дело жизни было важнее жизни?

На изводящую равелевскую мелодию наложился знакомый – взволнованный, с предыханьями, – голос.