Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

– А как же… Олег? – оторопело вымолвила я, не в силах понять, радостное это известие или ужасное.

Она перестала улыбаться и потянула меня за руку:

– Пойдем. Хрольв, проводи!

Так же, при помощи хирдманов – иначе двум женщинам было не пролезть сквозь толпу – мы выбрались во двор, потом прошли в Ингварову избу.

Здесь у дверей стояли двое варягов, внутри было почти пусто. Только лежал на лавке какой-то человек, а возле него сидела Хрольвова жена Славча.

– Ну что? – обратилась к ней Эльга.

– Да все так же, княгиня! – та встала и поклонилась.

Мы подошли.

На лавке, прикрытый по плечи одеялом, лежал наш родич Олег.

Глаза его были закрыты.

– Что с ним? – Я похолодела.

– Да жив он. Сильно по голове ударили. Никак в себя не придет. А я не возьму в толк никак – чем бы ему помочь… Ты пойми, я вся… – Она засмеялась, как безумная, потом схватилась за голову. – Я – княгиня! Ты понимаешь: я – княгиня киевская! Княгиня Русской земли!

– Понимаю! – вырвалось у меня. – Я тоже была княгиней, почти целую осень.

– Что? – Она уставилась на меня в изумлении.

Это было понятно: среди всех треволнений нашей киевской жизни было немудрено забыть мое недолгое первое замужество и Зорин-городок. Если бы не Держана и Дивиславовы дети, я и сама усомнилась бы, не приснилось ли мне это все.

– А! Ну, что ты! Это же… Киев! Отсюда же… все пути открыты!

У нее светилось лицо, а в глазах отражались такие дали, что простирались отсюда не только на полудень и на полуночь, но и в иные миры, не доступные взору обычных людей.

– Русам нужен смелый князь! – сказала она с гордостью, будто сама дала его киевлянам. – Такой, кто поведет их к славе! И теперь он у них есть!

В этот миг меня скрутило. Я метнулась к лохани.

– Что с тобой? – Эльга побежала за мной, придержала край моего убруса, схватила ковш, черпнула воды и подала мне вместе с рушником. – Душенька моя, тебе нехорошо? Как не вовремя! У нас такая радость, а ты хвораешь!

– Прости… – Я без сил опустилась на ближайший край лавки. – Это… от радости…

А сама подумала: ну да, все сходится.

Опять все приметы – одна к одной, теперь я уже знала это и без совета Держаны. После Коляды у меня будет уже трое детей.

Домой меня провожал Бьярки: оказывается, он ждал за воротами, будто верный пес, и я отпустила Хрольва, которого со мной послала Эльга.

Когда мы вышли, кто-то стоял поблизости, уткнувшись головой в тын: его выворачивало, как меня недавно, но по иной причине. Судя по красноватой луже, чрево с непривычки не вынесло красного греческого вина. Добрались до княжьих запасов…

Спина и разлохмаченная белобрысая голова показались мне знакомыми. Когда мы с Бьярки шли мимо, болящий обернулся, и я его узнала.

Это был Требимир по прозвищу Кровавый Глаз – Ингвар привез его из похода на Днестр. Из-за давней раны один глаз у него был налит кровью и производил жуткое впечатление. Он бывал у нас часто, но я его недолюбливала: у этого человека вовсе не было богов.

– А, боярыня! – При виде меня он выпрямился и захохотал, тяжело дыша и все же ухмыляясь во весь рот. Недостаток двух-трех зубов еще более уродовал его. – И ты здесь! Что, напугалась?

Я не поняла его: блюющих мужиков я, прости чур, не видела, что ли?

Это у нас-то на дворе? Да таких, как он, у меня челядинки по утрам метлой из гридницы гонят!

– Не бойся! – Он шагнул ко мне и попытался взять за локоть, но я отступила. Его красное лицо выражало пьяное торжество. – Я б не заел тебя! Что ж я, не понимаю? Боярыня все-таки! Жена воеводы… ик… моего… Я ж попугать только, чтоб кричала погромче и чтоб… воевода мог управы искать. А ты, – он взглянул на Бьярки и погрозил ему кулаком, другой рукой держась за тын, – ты, хрен кривой, мало мне в зад копьем не вдарил! Знал бы я, что ты такой проворный, тебя бы завалил сперва! Счастливы твои чуры! Мистина сказал: сторож чуть живой, не поспеет…

Меня обдало жаром, голова закружилась.

Я, наверное, побледнела, потому что Требимир переменился в лице.

– Да не бойся! – грубовато утешил он меня. – Кончилось все! Не будет вам больше вупыря… Не на вас мы волчью челюсть ковали…

Он похлопал по мешочку у себя на поясе, но я не хотела знать, что у него там такое.

Из последних сил я сделала пару шагов, оперлась на Бьярки и махнула рукой: до дому пора!

Мы пошли прочь.

Я тогда поняла Требимира едва наполовину, но достаточно, чтобы не хотеть узнать больше. У меня никогда не хватило бы духу задавать мужу вопросы о том, насколько он и Свенгельд причастны ко всему этому; в какой мере сегодняшние события подготавливались во время зимних попоек за нашим столом?

Ни вопросы, ни ответы не смогли бы ничего исправить.

Я не верила, что ради повода натравить толпу на Предслава и Олега муж собирался мной пожертвовать наряду со Ждивоевым холопом и убогими курятами. Меня собирались только напугать. Потом я осознала, что зубы, в ту жуткую ночь вцепившиеся мне в горло, разжались чуть раньше, чем подбежал Бьярки. Да и отделалась я парой синяков. Конечно, иная баба могла бы помереть на месте от одного страху, но Мистина ведь знал, какие страхи я уже повидала за свою недолгую жизнь, и верил в крепость моего сердца.

Куда худшее преступление все эти люди совершили против своего законного князя, Олега Моровлянина, и вот об этом я тем меньше хотела знать, чем ближе стояли ко мне вожди всего дела.

Мистина – мой муж, какого уж дала судьба, тот и будет вовек. От достойной жены, бывало, требовались куда большие подвиги, чем просто помолчать…

У самых наших ворот меня опять скрутило. Я остановилась, прислонилась лицом к шершавым бревнам тына, вцепилась в них и закрыла глаза.

Но не могла спрятаться от одной мысли.

А Эльга знала обо всем этом?

На следующий день собралось вече: все варяжские дружины, старейшины с Горы, торговые гости.

Люди обсели все три уступа Подола, а на верхнем соорудили нечто вроде помоста, перевернув две лодьи и положив сверху крепкие доски.

Ингвар и Эльга стояли на нем рука об руку: одного роста, одетые в красное греческое платье.

Она – в шитой золотом далматике, в белом убрусе, который подчеркивал прелесть ее свежего и ясного лица. Даже и не знаю, что сверкало ярче: ее смарагдовые глаза или голубовато-зеленые камни в ожерелье.

Ингвар был в узорном кафтане с серебряной тесьмой, в красной собольей шапке с золотным шитьем.

Оба сияли, как юные боги, принесшие людям новый рассвет!

Ингвар – с мечом у пояса, с верной дружиной за спиной, был силой, а Эльга – обновленной удачей, вернувшейся после смерти Вещего.

– Скажите, люди киевские: любы ли вам князь Ингорь и княгиня Ольга? – закричал Свенгельд.

Его мощный голос, привыкший отдавать приказы в шуме битвы, разносился над Подолом и улетал в небо.

Он нарочно сделал имя Эльги более близким к имени старого Олега Вещего, чтобы подчеркнуть их преемственность.

– Любы! Любы! – дружно закричало вече.

Принесли полуторагодовалого Святшу и передали Эльге: она взяла ребенка, с торжествующей улыбкой прижала к груди, потом передала мужу.

Ингвар поднял сына на вытянутых руках, словно залог вечности своей крови в грядущих годах. Ребенок не плакал, а весело махал ручкой, будто понимая, что сейчас – миг высочайшего торжества его рода!

Ингвар подбросил его, будто запуская в небо новое юное солнце; толпа ревела так, что, казалось, содрогались старые киевские кручи.

Кричали даже старейшины с Горы, не столь обрадованные сегодняшним, сколько устрашенные вчерашним. Среди них ходили слухи, будто Олег Моровлянин мертв, как и его отец со всеми домочадцами, но их смерть пока скрывают. Никто не хотел стать спутником павших владык в Закрадье.

На самом деле, не считая убитых в сражении – таких было десятка с два – из знати в тот раз никто не погиб. Князя Предслава сильно зашибли в свалке и приняли за мертвого, но он очнулся, когда мы переносили его в дом и устраивали на постель. Женщины его двора все были живы, но… пострадали, и на дело не годились. Поэтому мы с Эльгой пришли со своей челядью, чтобы привести дом и двор в порядок.

Разгребая обломки утвари, я нашла лист пергамента, покрытый «моравскими рунами». Не скажу, что умела тогда их разбирать, но к виду их привыкла и догадалась, что это такое.

В этом вот ларе, что теперь лежал грудой досок, старый князь хранил список договора, заключенного между Вещим и греческими царями. То, что было