В подполье можно встретить только крыс - Петр Григоренко

Расстались мы с Э. Генри врагами, хотя и не ссорились. Но каждый раз, когда он собирался к Алексею Евграфовичу, то предварительно звонил и спрашивал, не буду ли я у него. При этом заявлял, что видеть меня не хочет. Мне его видеть тоже не хотелось. Встречаясь на улице, мы "не узнавали" друг друга. Мне мое поведение понятно. Всю жизнь у меня было подсознательное неприятие некоторых людей. Что у него - ответная реакция на мое чувство или профессиональная (некорреспондентская) неприязнь?

После встречи с Э. Генри мне страшно захотелось увидеть А. Гинзбурга. Добровольский частенько называл его. Очень с большим уважением говорила о нем Вера Лашкова, с которой я познакомился сразу после возвращения из Крыма и которая уже кое-что писала мне на машинке. Вскоре они меня познакомили с Аликом. Первый взгляд разочаровывает: небольшой ростом, худой, щупленький мальчик, да еще застенчивый. Единственно, что производит хорошее впечатление заразительный мальчишеский смех и умные, вдумчивые глаза. Но с каждой новой встречей он становился для меня все интереснее. Мальчик незаметно превратился в мужа. Между нами начала складываться дружба. Очень способствовало этому, знакомство с его матерью Людмилой Ильиничной. Чувствовалась многолетняя взаимная дружба, любовь и забота друг о друге. И хотя жили они в неблагоустроенной комнате разваливающегося дома, было у них тепло... теплом душ. Это не могло не рождать уважения к обоим.

Мы встречались несколько раз. 26 декабря 1966 года я зашел к нему на работу - в русский литературный музей на Большой Якиманке. Мы пошли, разговаривая, по улицам. Перешли Крымский мост. Я был рядом с домом. Ему надо было возвращаться. Но еще многое не переговорено и я решил его проводить через мост. Проводил. Но он не захотел остаться в долгу. И мы еще раз прошли по мосту. Остановились, долго говорили. Я попытался еще раз проводить его, но он воспротивился, заявил, что он уже опаздывает, что ему бежать надо. Я смотрел ему вслед. И как-то тоскливо стало на душе. Расставаясь, мы сказали друг другу "до свидания". Свиделись ровно через 8 лет. В конце января 1967 года сел в тюрьму он... на 5 лет. Через два с небольшим года сел и я... тоже на 5 с лишним лет.

Через Алика познакомился я с Юрой Галансковым. Был у него дома. И тоже видел исключительно душевные отношения в семье. Бытовые же условия еще хуже, чем у Алика. Юра жил в сенях, которые были утеплены и приспособлены для жилья. Мне очень жаль, что видел я этого высокого лобастого юношу с очень добрыми глазами всего один раз. Расставаясь, мы тоже сказали друг другу "до свидания". Но свидание так и не состоялось. Его судили одновременно с Аликом, Верой Пашковой и Добровольским. Осудили на 7 лет. Он умер в лагере после операции язвы желудка. Юра, по отзыву всех, кто знал ею ближе, чем я, был очень чутким, заботливым товарищем, добрым, благородным человеком и своеобразным, мужественным поэтом. Пухом земля тебе мученик и герой правозащиты.

Так заканчивался 1966-ой год. У меня появлялось все больше друзей-единомышленников. Материальные вопросы тоже пока разрешились. Возвратившись из Крыма, я решил больше в магазин не ходить. Крымский опыт показал, что можно устроиться выгоднее. И я решил искать и в Москве овощную базу. Нашел совсем рядом с домом - у Киевского вокзала. Та же, что и в Ялте, коллективная сдельщина с месячным заработком от 160 до 200 рублей. Поступил. Начал работать. Удивительно похоже по обстановке на Ялту. Бригада почти такая же - 14 человек. Там было 12. Бывших зэков - 11 из 14-ти. Наименьший стаж и здесь у меня. Минимально, после меня, 4 года. А далее весь спектр. И 5, и 6, и 7, и 8, и 10, и 15. Работают и здесь дружно, организованно. Отлынивающих при коллективной сдельщине бригада не держит. Отношения в бригаде хорошие. Неуживчивых при коллективной сдельщине тоже не держат. Здесь, не как в Ялте, бригада имеет почти открытые поборы с грузополучателей. В конце дня бригадир раздает нам, в зависимости от дневного дохода от 3-х до пяти, иногда даже до 7-ми рублей. Это сверх заработка. Чаевые, так сказать.

30. ПАРТИЗАНСКИЕ БОИ

В новый 1967 год я вступил не прежним беспомощным одиночкой. Я уже был знаком и мог относительно свободно общаться с людьми, которые мыслят не по "предписанному", а по собственному разумению. Несмотря на это, достаточной активности я не проявлял. Вглядываясь теперь в прошлое, вижу себя тогдашнего, как бы слоняющимся по глухим окраинам. Где-то кипят схватки, горят страсти, люди падают под ударами, а вокруг меня тихо, встречи с друзьями, журчание мирных бесед. Задумываюсь: от чего это так? Уже давно (по темпам тогдашней жизни) знакомы мне Алеша Добровольский, Володя Буковский; узнал я, хоть и недавно, Веру Лашкову, Алика Гинзбурга, Юру Галанскова. Как будто достаточно, чтобы глубже входить в их среду, включаться в работу. А между тем идет сбор подписей под письмом протеста против включения новых статей (190-1 и 190-3) в Уголовный кодекс, а я даже не знаю об этом. Эрнст Генри знает и в меру своих возможностей противодействует, а я провожу время в дружеских беседах.

Во второй половине января начинаются аресты. Среди арестованных мои новые друзья: Добровольский, Лашкова, Гинзбург, Галансков; Володя Буковский организует демонстрацию в их защиту. Арестовывают и демонстрантов, в том числе и Буковского, а я продолжаю беседовать, ничего не зная об этом. И когда, наконец, узнал, растерялся: что делать, чем помочь? И ответа не нашел. Нет, я не испугался. Почувствовал страшную боль и... пустоту. Я видел каждого из этих мальчиков, представлял их в тюрьме. И это было очень тяжко. Что-то надо было делать. А что, я не знал. И не научился у новых моих друзей. По тем коротким отрывочным разговорам с Володей и Аликом я смутно догадывался, что они люди иные чем я. Но в чем эта разница я не представлял.

Теперь я это хорошо знаю. Спустя 10 лет в книге "Наши будни" я писал о своих друзьях, которых на западе прозвали "диссидентами", что они не организация, что у них нет вождей, т.к. "каждый из них ЛИЧНОСТЬ". Никто не организует их работу, не учит как действовать, не вовлекает в движение. Каждый, кто чувствует себя личностью, кто хочет быть личностью, кто не хочет самоуничтожиться, подчиняясь произволу властей, вливается в движение и делает сам, по собственной инициативе, по внутреннему зову то, что считает необходимым для защиты личности.

Годом позже В. Буковский, независимо от меня, обратился к этому же вопросу. В книге "И возвращается ветер..." он пишет, что уже в то время, когда мы с ним только познакомились, он твердо знал, что "ни атомные бомбы, ни кровавые диктатуры, ни теории "сдерживания" или "конвергенции" не спасут демократию. Нам, родившимся и выросшим в атмосфере террора, известно только одно средство - позиция гражданина" (стр. 223).