Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

– Я вижу, князь, что ты и сам немало думал о путях в Хазарию, – намекнул Рихер.

– Может, и думал. – Святослав не особенно собирался это скрывать. – Мой родич Грим, сын Олега, до сих пор не отомщен по-настоящему. Но если месть эта была отложена на много лет, это не значит, что о ней все забыли. Я еще приду спросить с них за Грима и его дружину… И может быть, уже скоро.

Видя, что этот разговор себя исчерпал, Вуефаст и нашел случай подходящим, чтобы заявить о скорой свадьбе. Русы оживились, чаши и рога снова наполнились, поднялся гомон, и о послах забыли – до того самого часа, когда они, уже в густых сумерках, попросили себе провожатых, чтобы вернуться в Ратные дома. Диакону же Теодору потребовалась и более существенная поддержка: сравнивая разные виды пива и меда, поданные княгиней Прияславой, он так набрался, что едва держался на ногах и пришлось запрячь для него телегу, иначе заснул бы в седле и рухнул под копыта…

* * *

– Постельник, дайте постельник какой-нибудь! – голосила Баёна, ворвавшись в «Малфридину избу».

Голос у старшей дочери Жельки был под стать материнскому – с горы на гору слышно. Служанки молодой княгини от удивления встали с мест. С туманного утра они готовили угощения для пира – князь ждал Оттоновых послов. Подавали на столы челядинки-рабыни под присмотром самой княгини, Прияславы, и пожилой ключницы с тиуном. Вольным своим служанкам, дочерям гридей, Прияслава не приказывала ходить в гридницу во время пира. Нечего им делать среди сотни подвыпивших мужчин – дойдет если не до беды, то до обиды. Поэтому, пока шел пир, девушки сидели в избе или на длинном крыльце под навесом, издали слушая шум пира и наблюдая, как гости выходят порой освежиться и облегчиться. Порой прямо возле крыльца, и Селила, тиун, только морщился: боярам и воеводам он не указ, тем более пьяным. Порой кто-то из гуляк замечал на крыльце хорошо одетых девушек и начинал делать им игривые знаки; от слишком настойчивых они всегда могли скрыться в избе.

– Постельник? – повторила Градислава. – Это кто там заснул?

– Да немца в Ратные дома везти! И подушку! Княгиня велела! Там уже запрягают! Давайте любой!

– Это мой! – возмутилась Альрун, видя, что Милова, сестра Баёны, вцепилась в свернутый постельник, лежащий с краю на полатях. – А я на чем буду спать?

– Да вернут его тебе! Немца свезут и вернут, с телегой вместе! В телегу ему подстелить!

– Вот пусть Милова свой дает! А я не буду ждать, пока всех немцев увезут!

– Мой возьми, я с отцом домой пойду, – сказала Правена. – Немцы же все верхом были.

– Да этот так накукарекался… – Баёна захохотала, – на ногах не стоит, бормочет что-то, не разобрать.

Дочерей у Жельки выросло четыре: две старших, Баёна и Огница, уже были давно замужем, две младших, Милова и Живита, еще нет. Старшие со времени замужества занимались своим хозяйством, но в дни больших пиров приходили помогать, убежденные, что без них княгиня не справится. Мужей им, Агмунда и Красена, братья сыскали здесь же, среди своих товарищей в гридьбе.

С постельником и подушкой три девушку вышли во двор, где толпа гридей с хохотом устраивала диакона Теодора в телеге. Поначалу его было разбудили, под руки вывели из гридницы и пытались, усилиями четверых парней, взгромоздить на лошадь, но тот дважды падал в подставленные руки, и решили больше не рисковать. Вывели телегу, на дно положили постельник с подушкой, уложили грузного диакона, и он немедленно заснул.

– Зря ты свой дала, – сказала Правене Альвёр. – Вывернет его еще нашим медом да на твою подушку.

– Тогда пусть на память себе оставит, она старая, – отмахнулась Правена. – Вот ведь развезло человека. Как будто у них в этой… Регинорум-Франкорум и меда не водится.

– Он говорил, почему толстый такой, – сказал им Градимир, брат Градиславы. Скрестив руки на груди, он стоял возле крыльца и усмехался вслед выползающей со двора телеге. Прочие немцы окружали ее верхом, освещая дорогу факелами, Радольв, тоже верхом, указывал дорогу. – Им, монахам, мяса есть нельзя, чтобы того, к бабам не тянуло, а от хлеба и овоща вот так вот разносит горой.

– Бедняжка! – хмыкнула Альрун.

Многих я знаю,

Кто мяса не видит,

Но брюхо бедняк

Не взрастит преогромно.

Альрун при Святославовом дворе славилась как дева-скальд.

– Есть еще для вас, девки, новость! – К Градимиру подошел Хавлот, сводный брат Альрун, и обнял товарища за плечи. – Вуефаст со Свенельдичем свадьбу назначили.

Оба они были мужчинами рослыми, но в остальном несхожими. Градимир, худощавый, с горбатым носом и темными волосами, зачесанными назад от узкого лба, с черными бровями и глубоко посаженными темно-карими глазами, напоминал встревоженную птицу. Хавлот, плотный, не толстый, но широкий, с крупными чертами лица, каждым малейшим движением выражал несокрушимую уверенность. Несмотря на немалый вес, ступал легко, как видение, и имел привычку чуть поводить густыми темными бровями, словно вел неслышный разговор с кем-то. Градимир, сын боярский, происходил из полянского рода, а Хавлот родился от Ивора и Зоранки, третьей Ингваровой хоти.

– Свадьбу? Да ну!

Девки мигом столпились вокруг, хотя прекрасно знали, о чьей именно свадьбе идет речь.

– Истовое слово. После той драки на Зеленого Ярилу, видать, Свенельдич, видать, Вуефасту говорит: пятое-десятое, так мы женимся или бросаем эту трепотню пустую? А тот Гостяте: хватит… набегался, берем невесту.

Хавлот было хотел сказать «хватит бегать за кем ни попадя», но увидел рядом Правену, которую вовсе не хотел обидеть. Он был женат на ее сестре Пламене, второй дочери Хрольва, и знал, что Правена вовсе не виновата в том, что ради крашеного яичка от нее завязалась драка, да еще с участием таких видных людей.

– Через день у них сговор, – подтвердил Градимир. – Вуефаст и нас всех звал.

– Ну вот, Правенушка! – с мнимым сочувствием сказала Живина, самая младшая Желькина дочь. – Не взошло твое счастьице, осталась ты без женишка!

– Опечалишься небось? – спросила Альвёр, но уже с другим чувством: не с издевкой, а насмешкой.

– Ой, опечалюсь! – Изображая великое горе, Правена закрыла лицо руками; на самом деле она хотела спрятать облегчение. – Охти мне горюшко! Все глазоньки-то выплачу теперь.

– Так оно и слава чурам! – без смеха сказала Градислава. – Только срамили они тебя, все эти отроки неудалые. Пускай Витлянка его забирает, от тебя отвяжется.

– Ой, княгиня! – Живита заметила, что из гридницы выходит Прияслава.

Все мигом замолчали: молодая княгиня не любила пустословия и сплетен. Градимир