Весь Рафаэль Сабатини в одном томе - Рафаэль Сабатини

Все присутствующие, включая офицеров, сидевших за столом вместе с Рамиро, оцепенели; как бы они ни привыкли к злодеяниям, творившимся в этом разбойничьем гнезде, только что разыгравшаяся трагедия не шла ни в какое сравнение с тем, что им доводилось видеть раньше. Их угрюмое молчание вновь вывело из себя мессера Рамиро. Он мрачно, исподлобья оглядел своих товарищей и громко выругался.

— Ты принесешь мне вино, свинья? — рявкнул он на почти бесчувственного Мариани, и в его голосе прозвучали столь угрожающие нотки, что старик, забыв о своем горе, схватил с буфетной полки другой кувшин и, двигаясь, как сомнамбула, поспешил обслужить своего кровожадного господина.

— Твои руки что-то дрожат сегодня, Мариани, — цинично усмехнулся Рамиро. — Ты, часом, не замерз? Если так, пойди погрейся к огоньку, — добавил он и, безжалостно рассмеявшись, ткнул пальцем в сторону пылавшего очага.

Мне случалось бывать свидетелем весьма мрачных происшествий, и я слышал столь жуткие истории, что они казались почти невероятными. Я читал о том, что происходило в былые времена при дворе синьора Бернабо Висконти[1660] в Милане, но, по моему мнению, даже изувера Бернабо можно было назвать невинным агнцем в сравнении с губернатором Чезены. Почему только он был жив до сих пор? Как могло случиться, что ему не подсыпали яда в вино или не воткнули кинжал в спину? Этого я не в силах был понять. Неужели те, кем он окружил себя, были ничуть не лучше его самого? А может статься, феноменальная жестокость Рамиро внушала всем суеверный страх, так что никто не осмеливался поднять на него руку? Решение этой загадки я оставляю тем, кто лучше меня разбирается в тонкостях противоречивой человеческой природы.

Налитые кровью глаза Рамиро вновь уставились на меня, и он лениво погладил свою рыжую бороду. Казалось, он немного остыл и теперь способен обуздать свою дикую натуру. Пошатываясь, Мариани вернулся к буфету, обессиленно прислонился к нему, и его блуждающий, как у безумца, взор уперся в пламя, быстро пожиравшее останки его ребенка. Вот человек, подумалось мне, который, если не сойдет с ума от горя, может стать непримиримым и опаснейшим врагом губернатора Чезены.

— Боккадоро, теперь ты знаешь, как мы обращаемся с неловкими слугами здесь, в Чезене, — сказал Рамиро. — Можешь не сомневаться, к ослушникам мы не так снисходительны, им у нас уготована куда более медленная кончина. Но довольно об этом, — перебил он сам себя. — У тебя было более чем достаточно времени для размышлений. Твой наряд ждет тебя. Отвечай же…

Дверь внезапно отворилась, и в зал вошел слуга.

— Прибыл посыльный от синьора Вителоццо Вителли, тирана Читта-ди-Кастелло[1661], — объявил он, сам того не желая прервав речь своего господина. — Он доставил срочное послание его превосходительству губернатору Чезены.

При этих словах Рамиро буквально подскочил в своем кресле, и циничное выражение на его лице сменилось деловым и озабоченным.

— Немедленно впусти его, — велел он и, дожидаясь курьера, принялся с задумчивым видом расхаживать большими шагами взад и вперед по комнате. Я тоже воспользовался паузой, чтобы поразмышлять о ситуации, в которой неожиданно оказался. Вспоминая об этом сейчас, мне кажется, что вовсе не страх заставил меня уступить желанию Рамиро дель Орка и вновь облечься в ненавистные мне одежды.

Я не боялся смерти — я боялся последствий, которыми моя смерть могла быть чревата для мадонны Паолы ди Сантафьор. Сколь бы безвыходным ни представлялось мне тогда собственное положение, я, однако, считал, что не все еще потеряно. Судьба иногда делает странные и неожиданные подарки тем, кто не оставляет надежды на спасение; стоило ли ради удовлетворения своего тщеславия упрямо совать голову в петлю и придавать значение таким пустякам, как облачение на несколько часов в шутовской наряд, когда на карту было поставлено наше с мадонной Паолой будущее?

Помнится, после таких рассуждений я несколько воспрянул духом, и тут дверь в зал вновь отворилась и на пороге появился утомленный и перепачканный грязью курьер. Он приблизился к мессеру Рамиро, почтительно поклонился ему и подал пакет. Рамиро немедленно сломал печать, развернул послание и, встав спиной к очагу так, чтобы огонь освещал написанное, начал читать. Затем он поднял глаза на посыльного, и мне почему-то показалось, что его взор задержался на шляпе, которую тот держал в руках.

— Проводи этого малого на кухню, — велел Рамиро слугe, — и пусть его как следует накормят — он того заслужил. На рассвете я вручу тебе мой ответ, — обращаясь уже к курьеру, добавил он и знаком руки отпустил обоих.

Затем Рамиро вернулся к столу, налил себе полную чашу вина и залпом осушил ее.

— Что пишет синьор Вителли? — осмелился подать голос Лампаньяни.

— Если бы он знал, что за мошенники окружают меня, — оскалился в ответ Рамиро, — он посоветовал бы мне задушить тех из них, кто проявляет чрезмерное любопытство.

— Чрезмерное любопытство? — вскипел Лампаньяни, человек холерического темперамента. — О Боже! Когда за одну неделю из Читта-ди-Кастелло в Чезену трижды прибывает курьер, по виду которого можно предположить, что за ним была погоня, это может кого угодно заинтриговать.

Рамиро посмотрел на него таким взглядом, словно хотел живьем проглотить его. Но, как бы там ни было, он не захотел разглашать содержание письма Вителли.

— Если ты уже поужинал, Лампаньяни, — медленно произнес Рамиро, не сводя глаз со своего офицера, — то перед тем, как отправишься спать, иди и займись каким-нибудь полезным делом.

Лампаньяни покраснел до самых корней волос, затем, после недолгого колебания, встал. Он был не робкого десятка, но его вспыльчивость однажды могла сослужить ему плохую службу.

— Прикажете принести вам его шляпу? — с высокомерным презрением осведомился он.

Рамиро не удостоил его ответом, но в его глазах появилось такое выражение, что Лампаньяни еще больше покраснел и потупил взор. Затем, неловко рассмеявшись, чтобы загладить свое смущение, он, тяжело ступая, вышел из комнаты и захлопнул за собой дверь.

Их разговор показался мне очень странным; определенно, над ним стоило хорошенько подумать. Но Рамиро не дал мне такой возможности.

— Ты решился, Боккадоро? — прорычал он. — Что ты выбрал: колпак или веревку?

Я поспешил войти в роль, которую мне предстояло играть, и беззаботно ответил ему:

— Если бы я выбрал последнее, — сказал я, подкрепляя свою речь необходимыми для моей былой профессии гримасами, — тогда я был бы достоин первого и оказался бы действительно дураком. Но если я предпочту первое, то умоляю вас не награждать меня последним.

Когда смысл сказанного дошел наконец-то до Рамиро, сообразительностью не превосходившего и теленка, он разразился громовым хохотом и, предвкушая скорое развлечение, велел стражам отпустить