Изгнание беса (сборник) - Андрей Столяров

А Жанну после некоторых колебаний Кармазанов решает направить в район местной фабрики. Это, возможно, не самая яркая его идея: что может сказать девятнадцатилетняя пигалица, вчерашняя ученица, отработавшая после школы неполный год, да и то не в цеху, а в чистеньких управленческих помещениях, женщинам, у которых трудовой стаж больше, чем она прожила, и которые не получают зарплату с прошлого ноября? Ничего, кроме мутного раздражения, такой агитатор не вызовет. Однако у Кармазанова нет выхода. Людей не хватает, а местные функционеры не внушают ему доверия. Они уже продемонстрировали свою удручающую некомпетентность. Кстати, ничего особенного он от Жанны не ждет; девочка до сих пор проявляла себя в лишь качестве аккуратного исполнителя. Вряд ли и здесь следует рассчитывать на что-то большее. Ладно, пусть поработает, наберется опыта. И потому для него лично полнейшей неожиданностью становится то, что Аверин в своей темпераментной биографии назовет «снежным чудом», а Лариса Гарденина, вероятно, не без воздействия этого определения, – «маленькой рождественской сказкой». Задушенный сугробами город будто пробуждается от апатии. На первую встречу с Жанной в помещении Красного уголка где, кстати, вопреки всем событиям так и красуется на стене портрет вождя мирового пролетариата, приходит всего человек восемь-десять, да и то – это пенсионеры, которым нечем занять свободное время. Все, вроде бы, идет, как обычно; ничего неожиданного. Но уже на вторую встречу под тем же аляповатым портретом внезапно стекаются человек двадцать пять, причем среди них есть, как ни странно, и работающие мужчины, а на третью – с ума можно сойти! – около сорока, вплоть до недавно избранного районного депутата. Тесное помещение уже не вмещает всех жаждущих, и дядя Паша, несколько удивленно подтягивая к лысине брови, арендует на неделю вперед актовый зал Дома творчества. Правда, теперь в этом Доме размещается небольшой алкогольный заводик, и потому из подвалов, где, собственно, и находится главный разливочный цех, восходит такой густой водочный запах, что у мужчин слезятся глаза, и они непроизвольно закусывают. К счастью, запах этот нисколько не мешает собравшимся. К концу недели зал на двести мест забит полностью. Слух о грандиозном «концерте» преодолевает любые пространства, и в расцвеченном еловыми лапами вестибюле можно встретить теперь посланцев самых глухих поселков.

Даже Кармазанов через несколько дней является на ее выступление. Он уже слышал о них в скупом и сбивчивом изложении членов своей команды. Он садится в заднем ряду, отъединенный от всех аурой высокомерия, закидывает ногу на ногу, нервно сцепляет пальцы и со снисходительностью отца, вынужденного присутствовать на детском утреннике, наблюдает пустую сцену, на середине которой скрещиваются лучи боковых софитов, физически чувствует паузу, созданную ожиданием сотен пришедших сюда людей – она растет, набухает и странным нездешним звоном давит на уши – замечает, как умолкает в зале не только кашель, но любые посторонние шорохи, как успокаивают детей, как их усаживают, чтобы более не отвлекаться; он видит девочку, внезапно появляющуюся из-за складок занавеса – в лучах софитов она еще более бестелесна, чем при дневном освещении, синее платье ее, как сгусток лета среди зимы; надежда – так можно определить этот цвет, бьющий в глаза; волна хрустального пения прокатывается по залу, оно нарастает, усиливается, звенит в лепных сводах; чудны его переливы – точно от соприкосновения ангельских сфер, легок и сладок жар, бесплотно проникающий в душу; Кармазанов не сразу, видимо, понимает, что так звучит голос Жанны; а когда понимает, – вдруг выпрямляется и судорожно открывает веки, темным огнем зажигаются у него глаза, сердце начинает стучать, будто уколотое адреналином, ему не хватает воздуха, видимо, как и всем остальным, и он вдруг с испугом замечает такое, о чем раньше не подозревал – что он любит всех этих, поющих, незнакомых ему людей, они чудесны, добры, и каждый составляет с ним единое целое, они все – семья, разделяющая поровну и горе, и радости, и он может пожертвовать всем, только чтобы они были счастливы. Никогда прежде он не испытывал ничего подобного. Кармазанов встает вместе с залом, и пламя в его глазах как бы выворачивается наизнанку. В нем больше нет ни ненависти, ни презрительного высокомерия. Только любовь, только счастье, только готовность свидетельствовать об этом граду и миру. Он неслышно вздыхает – тоже одновременно со всем залом, смаргивает, по щекам его проползают легкие слезы. Он, оказывается, плачет, наверное, первый раз в своей жизни, и – что странно – он совсем не стесняется этих беспомощных слез.

Вряд ли можно выразить человеческим языком то, что невыразимо. Бог не разговаривает с людьми через средства массовой информации. Колебания мировых струн не умещаются на писчей бумаге. Евангелисты правдивы – но лишь той правдой, которая отпечаталась в их душах. Собственно истина – выше и больше, чем говорят нам о том все четыре Евангелия. И потому нет смысла записывать рассказы людей, которые слышали Жанну. Тем более, что все они повторяют примерно одно и то же: счастье… радость… будто вернулось детство… проснулась душа… ангел простер крылья над миром… – никакие подробности не отражают того, что в действительности происходило, никакие из сохранившихся наблюдений, никакие магнитофоны или видеотехника. Записи не способны дать представление о реальной Жанне. И, наверное, лучше всех почувствовал это некий отец Варсонофий, весьма загадочная фигура, по слухам, личный посланник митрополита Антония, возникший на выступлениях Жанны через несколько дней. Может быть, это была благодать, скажет он репортеру, как бы не замечая приближенный к нему микрофон. И добавит уже не столько для журналиста, сколько, видимо, для себя: Человек не должен противиться благодати.

Мнение специалиста, разумеется, очень ценно. Знаменательно также и то, что Кармазанов более никогда не присутствует на выступлениях Жанны (на «радениях», как он их с усмешкой характеризует). Видимо, слезы и прикосновение благодати насторожили его. Кажется, впервые он начинает подозревать, какая исполинская сила заключена в этой хрупкой на вид, молоденькой девушке. Возможно, он тогда уже начинает побаиваться этой силы, но если даже и так, то внешне он ничем не выдает своих чувств. Чувства свои Кармазанов проявит значительно позже. А пока он пытается лишь рационально использовать ситуацию и навешивает на Жанну сразу два новых района. Прежде всего Центральный, который важен, потому что здесь вся городская администрация, и Заречный, где расположен дымно-хвостатый Металлургический комбинат. Похвалы Кармазанов не рассыпает и никаких комплиментов не делает. Он лишь говорит по начальственному сердито: Пойдешь туда и выступишь точно также. Лицо его, перекрученное мышцами, равнодушно. И только веки прикрыты, он словно не хочет смотреть Жанне в глаза.

И здесь разворачивается новое чудо, которое окончательно ставит все на свои места. Не проходит и трех дней с момента появления Жанны в этих районах, как симпатии к кандидату так называемых «демократических сил» начинают стремительно повышаться. Рейтинг его неудержимо растет. Замеры путем выборочного опроса делаются почти ежедневно, и по сводному графику, который так же почти ежедневно распечатывает флегматичный Гоша, видно, что кривая предполагаемых голосов «за» превращается в радостно-вертикальную, а количество голосов «против», наоборот, все меньше и меньше. В начале недели рейтинг дремлет на уровне безнадежных 12 – 14 %, к середине недели он повышается, причем достоверно, до 31, а к концу недели уверенно переваливает за половину. Жизнь точно начинает новый виток.

Совсем по-другому смотрят теперь на нее Гоша и Зайчик. Кем она являлась для них буквально несколько дней назад? Прихотью начальства и, вполне вероятно, обузой в будущей серьезной работе. Дурочкой без знания жизни, без опыта, без умения обращаться с людьми. Никто не ожидал от нее чего-то разумного. Отсюда и снисходительное ухаживание за ней именно как за девочкой. И вдруг – полный фурор. Вдруг – фантастическое, не поддающееся рассудку преображение. Из придурковатой служанки, место которой на кухне, превращается она в сказочную принцессу немыслимой красоты. И даже не в принцессу, а в фею, творящую невероятные чудеса. Команда, включая и дядю Пашу, просто потрясена. Каждый из них уже побывал на ее выступлениях, они уже околдованы ими, и их сердца уже озарены страстной надеждой.

Тем более, что они собственными глазами видят, какой ценой дается это преображение. Жанна выступает теперь в своих районах три раза в день: утром – для тех, кто работает в вечернюю или ночную смены, вечером – чтобы поговорить с живущими по нормальному графику, и еще в середине дня – для пенсионеров и неработающей молодежи. Кроме того, все время выскакивают незапланированные мероприятия: с коммерсантами, до которых докатились слухи о Жанне, с работниками культуры, собравшимися на какую-то сессию как раз в эти дни, с врачами и сестрами местной Центральной больницы. Нагрузка в результате чудовищная. У Жанны нет ни одной свободной минуты. Она ежедневно проводит на сцене по шесть, по восемь и даже по десять часов. Отдыхает она только в машине, и еще – обязательные десять минут перед каждым выходом; на стуле – откинувшись и свесив руки вдоль тела. Она почти ничего не ест в эти дни: Зайчик с Гошей не могут уговорить ее хотя бы на ложку каши, суп для нее слишком жирен, из бифштекса высовываются какие-то волосы; яблоко или груша – вот все, чем она поддерживает в себе искру жизни. Врач, срочно вызванный Кармазановым из Москвы, прописывает витамины и дважды в день вкалывает глюкозу. Этого, разумеется, не хватает для восстановления сил. У нее теперь легкие головокружения, которые она старается скрыть ото всех, у нее – бессонница, выматывающая хуже всего на свете, у нее – ужасные приступы слабости и странное нежелание жить. По утрам – будто мутная серая пленка лежит на мире, и приходится долго тереть лицо холодной водой, чтобы содрать эту пленку и придти в нормальное состояние. Щеки у нее западают, а лицо становится бледным и как бы даже просвечивающим. Бесплотный призрак колышется в зеркале по вечерам. Наконец у нее воспаляется горло и резко подскакивает температура. Воздух даже при осторожном вдохе разъедает гортань, и, пытаясь повысить голос (микрофоны есть не везде, где приходится выступать), Жанна срывается и заходится в мучительном кашле. Тот же московский врач весьма настойчиво рекомендует прервать «гастроли»; иначе – образование язв, потеря голоса и затем – длительное лечение. Он достаточно категоричен в своих выводах. Однако Жанна, выслушав его, отказывается наотрез. До дня выборов остается чуть больше недели, и прервать выступления в такой момент, значит просто отдать победу в руки соперника. Неделя – срок колоссальный. За неделю достигнутые результаты размажутся и канут в небытие. Никому не интересно, что было неделю назад. В этом ее решительно поддерживает Кармазанов. Он ведь не случайно вызвал врача именно из столицы. В Москве хорошо понимают, что такое политика, а потому, высказав свое мнение и тем самым исполнив профессиональный долг, врач пожимает плечами и подчиняется обстоятельствам. Теперь пять раз в день он смазывает ей горло пахучей коричневой мазью. От нее горло немеет и на время утрачивает чувствительность. В голосе появляется едва уловимая хрипотца. «Усталый ангел», как напишет о ней в те дни местная пресса.