Колосья под серпом твоим - Владимир Семёнович Короткевич

бросил: — Может, еще Крымское? Интересно, что сказал бы на это твой друг Шевченко?

Зыгмунта передернуло.

— Чем ты отличаешься от белых с гнусной идеей «единой и неделимой»? Чем ты отличаешься от...

— Кастусь...

— Я давно Кастусь. И я знаю, что при словах «нерушимый», «неделимый», «единый», если их говорит сильнейший, настоящих людей тянет разбить неделимость, разрушить нерушимость. Ведь это замаскированная цепь рабства. Сильнейший должен молчать и не навязывать слабейшему слов о его любви, не кричать за него о благодарности. Если он достоин этой любви — меньшие ощутят это. И будут благородно молчать. Так как о любви говорит в глаза сильнейшему один холуй!!!

Глаза у Кастуся были неистовыми. Лицо пылало.

— Это не нож в спину. Просто лучше заранее договориться обо всем, чтобы твердо знать, на что надеяться. Ведь если вам второ­степенное положение это большая или меньшая неприятность, то у нас вопрос стоит иначе. Либо свобода, либо не жить.

— Я не протестовал, — возразил Сераковский, — я воздержал­ся. По моему мнению, должно быть так, но я никому не навязываю этого. Я даже никому не буду говорить о нем. — Голос Зыгмунта звучал сухо: — Идет. Значит, мы должны распространить этот взгляд, принятый теперь большинством рады, среди умеренных и вести за него спор с белыми.

— Позор! — выкрикнул Ямонт. — Это подрыв общего могуще­ства, гражданин Сераковский!

— Взаимопомощь, — отозвался Милевич.

— Сепаратизм! — высказался Звеждовский.

Алесь понял: нервозность Кастуся может испортить дело. На­ступила пора вмешаться.

— Большинство людей не понимает, что принудительность, вто­ростепенное положение, цепь — это вечная мина под единством, что в таком положении даже между братьями растет чувство вражды, а порой и ненависти. Самостоятельность и возможность распоряжаться собою как хочешь, независимость в политике и культуре — вот наилучшая почва для братства.

— Чувствую, чем тут пахнет, — отметил Ямонт после паузы. — Робеспьеровщиной, Дембовским, галицийскими хлопами, которые пилили господ пилами, Чернышевским... Вот откуда они и идут, ваши крайние, чудовищные взгляды. Из дома на Литейном.

— Какого? — спросил Бобровский.

— Который напротив министра государственных имуществ. Из дома этого картежника, который пишет стишки о народе, а сам нажил имения, и даже министр внутренних дел говорит, что он не революционер, так как имеет деньги.

Кастусь встал. У него подергивались губы и щека, дрожало ле­вое веко.

— Юзеф, молчи, Юзеф, не доводи. Человек, который... всю жизнь... Человек, который... наполовину поляк и сочувствует вам. Как тебе не стыдно?

И сел, странно, как не своими руками, загребая воздух. Воца­рилось тяжелое молчание.

— Прошу слова, — произнес в тишине Алесь.

Сераковский сделал пригласительный жест.

— Я предлагаю исключить студента Ямонта из рады и «Огу­ла», — бросил Алесь. — Я предлагаю тоже предупредить все ни­зовые организации, чтобы они не вздумали выказывать Юзефу Ямонту доверие, если не хотят вражды и, возможно, провокаций...

— Ты что? — улыбнулся Кастусь.

— Советую не вмешиваться.

— Я вас ударю, Загорский, — пригрозил Юзеф.

— Не советую. Предлагаю исключение.

— Основание? — спросил Звеждовский.

— Единство.

— Яснее.

— Наш триумф в единстве. Единстве с левыми элементами, какой бы нации они ни были: поляки, украинцы, русские, литовцы, курляндцы... — Он говорил, как отрубая каждое слово. — И поэтому мы должны с уважением относиться к каждой нации, не оскорблять ее старой враждой, недоверием, сомнением в ее революционных силах. Иначе — гибель. Все восстания грешили этим и гибли. Видимо, шляхетских националов это ничему не научило. Ты поставишь, наконец, мое предложение на голосование, граж­данин Сераковский?

— Ставлю...

Ямонт обводил всех взором и наконец понял: глаза большинства не обещали милосердного решения.

— Хлопцы... — взмолился он, — хлопцы, как вы можете? — Голос его дрожал. — Хлопцы, я отдам за восстание жизнь!

Все молчали. И тогда Юзеф всхлипнул от волнения.

— Хлопцы, я никогда не думал...

— Думай, — прервал Валерий.

— Я обязательно буду думать. Не отнимайте у меня права по­гибнуть за родину... Я хочу этого... Я не могу без вас... Хлопцы, что я, Иуда?.. Хлопцы, простите меня!!!

Теперь все смотрели на Алеся.

— Исключение, — бросил Алесь.

— Алесь, ты беспощаден, — отозвался Виктор.

— Как ты можешь? — спросил Верига.

Молчание.

— Ты что, не видишь? — настаивал Кастусь. — Он молод, он дурак.

В болезненных глазах Ямонта стояли слезы.

— Я не буду стреляться, хлопцы, — продолжал Ямонт. — Мне нельзя без этого дела, но я не застрелюсь. Это низко для сына родины. Но я клянусь вам, я пойду и выслежу кого-нибудь из са­трапов и выстрелю, а потом дам себя схватить... Возьми свое предложение назад, Алесь... Прости меня, слышишь?

Загорский смотрел в глаза Виктору. Он знал: хлопцы ради чув­ства единения поддержат его, но Виктор будет потом страдать. И хотя он не считал правильным попускать Ямонту, Алесь вздохнул.

— Ладно, — глухо буркнул он. — Я не буду ставить этого во­проса. Не потому, что изменил свое мнение, а потому, что...

— Мы считаем, что ты прав, гражданин, — поддержал Валерий.

— Вы считаете. Но они вон не считают, — Алесь показал на крайних «левых». — Да будет так.

— Хорошо, — подытожил Сераковский. — Значит, так и запи­шем: «Автономия, федерация или полная независимость — решат после победы сами народы, в частности белорусский народ». — И внезапно добавил: — А гуляния в Петергофе были в этом году дрянь.

Алесь оглянулся и увидел: в двери стоял хозяин.

— Пора заканчивать. Через полчаса будет полон дом людей.

— Согласны, — сказал Зыгмунт.

Дверь затворилась.

Алесь подошел к Сераковскому и Кастусю.

— Я полагаю, Зыгмунт, нам не стоит ничего записывать. Не­осторожно.

— А как?

— Этой осенью в Петербург перевелся из Киева мой старый друг по гимназии, Всеслав Грима. Кастусь слышал, он отличается прямо нечеловеческой памятью. Мне кажется, надо отвести его от комитетских дел, замаскировать, и пусть он помнит все об орга­низациях, о том, что может касаться Беларуси и Литвы.

Алесь говорил это шепотом.

— Ручаешься? — спросил Зыгмунт.

— Как за себя и Кастуся. Грима раньше меня в «Братстве чер­тополоха и шиповника».

— Погоди, — рассуждал Зыгмунт. — Это безопасно и удобно. Во всяком случае, надо подумать и о такой возможности... При­веди его... Но ты, брат, креме-ень!

...Загорский и Кастусь вышли из курильни в большую гости­ную. Там было полно, но они не