Дневники Клеопатры. Книга 2. Царица поверженная - Маргарет Джордж

— Я не смог прорваться на нем, пришлось его бросить. Наш план сбился. Мы оказались так тесно зажаты и окружены, что вырваться не удалось почти никому. Весь центр и левое крыло остались там. Лишь немногие суда правого крыла — по иронии судьбы, того самого, которому противостоял лично Агриппа, — сумели пробиться. Сколько их, я не знаю точно.

Вокруг нас толпились люди, ожидая его слов.

— Антоний, тебе надо поговорить с людьми, — сказала я, как уже бывало прежде.

Но теперь самообладание изменило ему. Он покачал головой, снял шлем и пробормотал:

— Нет, я не могу!

И устремился к корабельному носу.

Я извинилась за него. Мне пришлось говорить от его имени, что-то придумав на ходу.

Когда позади на виду появились стремительно преследовавшие нас либурнийские галеры, посланные Агриппой в погоню, Антоний овладел собой. Он приказал своим кораблям — тем, что смогли прорваться, — повернуть и встретить врага. Галеры вел Эвриклей Спартанский, питавший к Антонию личную вражду. Антоний принял бой, и Эвриклей протаранил и захватил один из его кораблей, а также один мой, на котором, к несчастью, находился ценный груз из царских сокровищ. Удовлетворенный Эвриклей повернул назад, и мы поплыли дальше.

Казалось, что Антоний перед лицом угрозы воспрянул духом, но едва битва кончилась, как он снова впал в угрюмое молчание и стоял неподвижно, глядя на заходящее солнце.

Он не шелохнулся, даже когда спустилась тьма.

— Не стоит переживать из-за захваченного груза, — сказала я ему.

Мои слова подхватил ветер.

Антоний повернулся ко мне.

— Думаешь, меня заботит это? — спросил он. — Я думал, что готов к потере кораблей во время бегства, но видеть такое своими глазами — совсем другое дело. Я чувствую себя раненым, хотя и вышел из боя целым.

Он помедлил и добавил:

— Боюсь, я больше не могу вести людей за собой.

Что за бессмыслица? Он знал, что без гибели кораблей не обойдется!

— Но мы уцелели, спасли казну и сохранили треть кораблей. Октавиан, узнав об этом, разразится проклятиями. Подумай, ты ушел у него из-под носа! Был окружен, но сумел ускользнуть с добычей.

— Моя репутация, — произнес Антоний убитым голосом. — Она погублена. Доверие ко мне среди римлян подорвано.

— Абсурд! — воскликнула я. — Ты перехитрил Октавиана, вырвавшись из его сетей…

— Я ожидал, что ты меня поймешь, — проворчал он. — Конечно, это тебе свойственно: всегда, даже перед лицом поражения, видеть победу. Только чего здесь больше, отваги или наивности?

Антоний повернулся и исчез в темноте, оставив меня одну на палубе.

Далеко на севере еще виднелось слабое зарево, обозначавшее место сражения.

Глава 43

Ветер и море несли нас вперед мимо цветущего острова Закинф с его острыми горными пиками, окрашенными зарей в розовый цвет, где недавно базировался флот Соссия.

В моей просторной каюте, почти равной дворцовым покоям — «десятка» очень большой корабль, — Антоний не появлялся. Я не решалась спрашивать, где он проводит ночи. Потом мне доложили, что он, неподвижный, как статуя, сидит на носу корабля. Он оставался там от заката до рассвета, не шевелясь, без еды и питья.

— Тебе нужно пойти к нему, — сказала Хармиона. — Привести его сюда, чтобы он прилег и отдохнул.

Я считала, что переубедить его у меня не получится. Антоний был публичным человеком, очень любящим общество, и раз уж теперь он выбрал одиночество, мне не следовало вмешиваться. Однако я пробралась украдкой к корабельному носу, где он сидел, скрестив ноги, уронив руки на колени и уставившись на море. В своем горьком одиночестве Антоний выглядел окаменевшим. Я могла лишь броситься к нему и просить вернуться в каюту, где я попытаюсь его утешить.

У меня во дворце была служанка, сына которой во время купания утащил крокодил. После этого она до конца дней своих носила траурный плащ, а лицо ее так изменилось, что улыбка всегда казалась вымученной. Сейчас Антоний стал похож на нее.

Но ведь он знал о вероятном исходе сражения еще до того, как мы ввязались в дело. Рассуждал, логически растолковывал, как спастись в почти безвыходном положении. По правде говоря, Актий мы потеряли уже четыре месяца назад, когда Агриппа захватил Мефон.

Это не могло стать пятном на репутации Антония-полководца, ведь сухопутной битвы вообще не было. И какой военачальник, кроме одного Александра, не испытывал поражений? Важнее то, что он делал потом.

«Ты всегда знала его победителем. Но нельзя узнать человека, пока не увидишь его побежденным».

Главное, он не должен думать, будто все потеряно окончательно. Остается Канидий с его армией, остается Египет, остается…

На моих глазах волна швырнула в лицо Антонию фонтан колючих холодных брызг, а он даже не поморщился, словно приветствовал заслуженное наказание. Не в силах удержаться, я бросилась к нему.

— Антоний! Антоний! — взывала я, утирая его мокрое лицо. — Встань, будь мужчиной!

Мои слова прозвучали более резко, чем мне хотелось. Но он должен или встряхнуться, или потерять все, включая себя. В первую очередь — себя.

— Я не вправе больше называться мужчиной, — сказал он. Мое имя обесчещено.

— Ну и кто ты тогда? Мальчик? Евнух? Думаешь, мужчины всегда побеждают? Нет, мужчина — это тот, кто принимает на плечи любое бремя судьбы и несет его до конца.

— Те, кому не ведом вкус поражения, щедры на красивые слова, — бросил он, не желая вставать.

— Это мне не знаком вкус поражения? Как будто меня не свергали с трона и я не была беглянкой! — воскликнула я.

Каждый считает настоящей потерей лишь ту, что выпала на его долю.

— А когда Цезаря убили, мой сын — его законный сын — остался ни с чем, а все его права присвоил себе Октавиан, это не было поражением? Когда ты женился на Октавии, оставив нашим детям клеймо бастардов, — это не было поражением?

Само это слово казалось мне насмешкой.

— Ты никогда не теряла сотни… нет, тысячи людей, погибших впустую! Погибших из-за того, что они верили тебе, шли за тобой, отдали тебе все, а ты бессилен что-либо исправить! — воскликнул он. — Мертвы, все мертвы! Мертвые на дне моря, мертвые гниют в Парфии, мертвые…

— А почему ты валишь их в общую кучу, и именно сейчас? Война в Парфии случилась пять лет назад, это совсем другая война. Люди погибают на любой войне. Если ты считаешь это недопустимым, если ответственность для тебя непереносима, не надо становиться солдатом! — прокричала я прямо ему в ухо.

Но Антоний не повернул ко мне лица.