Записки командира роты - Зиновий Черниловский

Немцы обрушивали на нас непрерывавшийся огонь и даже подобрались к заветному овину, где мы держали НЗ снарядов и мин. Пришлось перетаскивать ящики всем штабом, включая переводчика и шифровальщика.

Черный от копоти и ружейного масла, валясь с ног, добрался я до своей берлоги, освещаемой все той же керосинкой, сооруженной из орудийного снаряда. И тут, в полутьме землянки, увидел незнакомого офицера, спокойно дожидавшегося своей очереди.

- Ко мне?

- По приказу командующего армией. Следователь Прокуратуры армии капитан... - фамилии я не расслышал.

- Что привело?

- Командующий приказал произвести строгое следствие по поводу невыполнения боевого приказа.

- Это насчет деревни?

- Так точно.

- Есть хотите? Дорога неблизкая: тыл не фронт.

- Не откажусь. Со вчерашнего дня добираюсь.

- Так, так. Значит, еще и "с устатку".

Капитан улыбнулся, и в ту же минуту я его узнал:

- Миша, ты?

- Черниловский? Кто бы мог?.. Так это про тебя говорят, что у Балояна в штабе профессор?

- Про меня. А теперь скажи, под расстрел? А совесть? Ладно, поначалу разделаемся с обедом.

Выпили малость, закусили. Разговорились. Как-никак оба кандидаты юридических наук, оба из одного и того же института, что помещался на улице Герцена.

Зову адъютанта полка. Приказываю ему проводить следователя капитана Липецкера по передовой. "Это тебе важно как следственное действие, именуемое осмотром места происшествия". И лейтенанту:

- В просветы между деревьями не очень-то... берегите начальство как только можете.

Миша ушел, понурив голову, и отсутствовал больше часу.

- И как?

- Поднять головы действительно невозможно. Что видел, то доложу.

Допросил, как водится. От свидания с командиром полка отказался: НП это на самом краю обрыва, и путь туда не розами усеян. Тем более что в соседней землянке находился только что прибывший из НП комиссар полка Вьюнков. Умный, смелый, вежливый, твердый - по обстоятельствам места и времени, - прекрасно разбиравшийся в людях, предпочитавший семейную беседу с солдатом пустопорожней пропаганде. Не могу похвастаться дружбой, этому мешали и разность лет, и разность наших военных статусов, хотя последнее было для него не главным. Случалось, что выговаривал, но никогда оскорбительно. Любил брать с собой при разного рода инспекциях. Ему, я видел, импонировало, например, то, что, попадая под обстрел, я ложился наземь, соблюдая субординацию - сначала комиссар, потом я. Он и сам об этом говаривал, посмеиваясь. Однажды в каком-то из наших обходов ординарец комиссара, шедший последним, упал при разрыве мины и истошно закричал: "Ранен, ранен". "Возьмите у него автомат", - распорядился Вьюнков, и я пополз к почти бесчувственному ординарцу.

Взяв у него автомат, принялся осматривать: "Куда тебя?" "В ногу, какую-то." "Больно, больно..." - "Да у тебя только каблук оторвало, а ты в штаны!" Вьюнков лежа и молча наблюдал эту сцену, а затем, уже в землянке предложил мне: "Меняемся на Мамохина" и засмеялся. Но ординарца менять не стал.

О чем Миша говорил с Вьюнковым, не знаю. Не спросил. На том, полагал, и кончилось. Тем более что и Балоян, выслушав доклад, сказал в своей манере: "Забудь!"

Не тут то было! Недели через две-три заявляется немолодой капитан и, протягивая назначение, этак равнодушно заявляет: "Пришел занять ваше место. Вам же приказано явиться для прохождения службы в прокуратуру 43-й Армии". И достает из кармана приказ, подписанный самим командармом Голубевым: "...в распоряжение..."

Балоян при мне, выбирая выражения, стал просить о вмешательстве командира дивизии генерала Ревякина, того самого, который был, говорят, комендантом Кремля и, сделавшись комдивом, посылал нарочных в Москву, к Микояну, за коньяком и сигаретами.

"Не хочет связываться по такому "ординарному случаю". Жаль. Но сказать тебе правду, все равно пришлось бы расстаться: уже и приказ, небось, заготовлен об отправке тебя на курсы командиров полков. В Ташкент. Ладно уж, сдавай дела. Дайте нам по рюмочке: посошок на дорогу".

С тем и вернулся. "Отвоевал", - решили обо мне друзья-офицеры. "В большие чины выходите", - решили обо мне писаря.

...Письмо от Мамохина:

"Добрый день и вечер, товарищ капитан, шлю Вам свой красноармейский привет и желаю Вам наилучшей жизни... Разрешите сообщить, что Ваш преемник Г-к уже у нас не работает, его сняли как не справившегося с работой... из дивизии прислали нового... Товарищ капитан, весь наш коллектив часто вспоминает и жалеет Вас, в особенности в таких организационных вопросах в момент работы с Г-ком. Коллектив наш все пока что старый, сколоченный Вами... На этом кончаю, товарищ капитан. Желаю успехов в Вашей работе".

25 мая 1942 года.

28

Первое потрясение - расставание с Мамохиным. Второе - дом (полгода не живал в домах), кровать, столовая, налаженный быт. Первое "дело": хищение продовольствия, урезавшее и без того нещедрый паек некоей тыловой части. Командировка в Горький - одно из гнезд преступной банды - гостиница, номер, удобства. Господи, твоя воля, свет, оказывается, существует.

Вслед за тем назначение на должность помощника военного прокурора 43-й Армии - по следствию. Привычная рутинная жизнь? Не совсем. Но, конечно, не фронт. Хотя - как сказать.

Осенью 1942 года 43-я Армия перешла в состав 2-го Прибалтийского фронта. Мы переехали на только что отвоеванные территории, лежащие между Торжком и Демидовом. Демидов, впрочем, еще предстояло отвоевать.

К этому времени Прокурором армии сделался Николай Константинович Дунаев. С ромбом в петлице - бригвоенюрист. Прозорливый, он, когда началась затеянная в ходе войны аттестационная кампания, нацепил себе полковничий погон. Чтобы не стать посмешищем, если не выйдет с генеральством. Так оно и случилось. Умный, начитанный, прекрасный рассказчик и строгий администратор, он меня научил такому, чего не дает ни одна школа. Ибо сам он прошел самую трудную из школ - секретариат Ворошилова.

Один из примеров. Числился у нас в прокуратуре майор от юстиции. Чудовищно невежественный. Дунаев как-то терпел его, ибо редко сталкивался. А доставалось нам.

Но час настал. В самый разгар наступления на Рипшево - с выходом на Витебск - майор этот послал в артмастерские официальный запрос насчет своей "писмашинки", которую не возвращали из ремонта, несмотря на "срочную мою нужду". Кто-то по злобе людской показал бумагу командующему, тот нашел время для разговора с Дунаевым, и Дунаев взревел. А как избавиться?

Подоспела аттестация. Ее поручили мне, и я писал то, что приказывал, а иногда и формулировал сам Дунаев. А в данном случае он изложил свою мысль так: "Должности помощника прокурора армии вполне соответствует". Я возмутился. Не на словах, конечно, а всем своим видом. Встречи против себя Дунаев не любил. "Действуйте, действуйте", - подтвердил свою формулу Дунаев, и глаза его сузились. Я вышел.