Русская фэнтези-2008 - Юлия Остапенко

Филипп остался один. Он уже чувствовал эту приятную расслабленность и отчужденность от мирского. Несмотря на усилившуюся головную боль, внутри тела разлилось чудесное светлое чувство, предшествующее скорой трансформации. Он хорошо знал это ощущение, и ничто не приносило ему такой радости, как предвкушение чуда перевоплощения. Он потянул верхние завязки своего камзола и двинулся к ложу, на котором братьями-распорядителями было предусмотрительно разложено облачение. Он раздевался не спеша, бросая свое платье прямо на пол. И все медленнее становились его движения, и все больше и больше внутреннее ожесточение проступало в его чертах и даже в самых мелких его жестах. А он в эти минуты словно чувствовал, как душит его этот мир, как пытается наложить на него свои жадные лапы, затянуть в человеческий водоворот, чтобы уже никогда не выпустить. И он яростно сбрасывал с себя его, слой за слоем, и чудесная легкость вливалась в его члены. После обретения этой легкости на него всегда опускалось спокойствие, когда ничто уже не может поколебать адепта. Лишь только в этом состоянии можно обращаться к Богу.

Он в последний раз пнул свое платье, разлетевшееся по половине залы, и приступил к облачению. Тонкие бело-черные одежды, пропитанные каким-то чудесным ароматическим составом, секрет которого ему не был ведом, приятно прикоснулись к коже. Он словно возвращался домой после долгого путешествия, возвращался к своим истокам. Когда он дошел до облегченных лат, то немного поморщился — не хотелось нести на себе лишнюю тяжесть, — но его роль в сегодняшнем ритуале обязывала, и, вздохнув с сожалением, он продолжил облачение. В одиночку сделать это было делом непростым, и можно было принять помощь братьев-распорядителей, но Филипп предпочитал проводить это время наедине с собой и Богом. В эти минуты чужое присутствие ему претило. Убранство его довершил нагрудник с символом Веры Братства — глазами Бога, устремленными денно и нощно на детей своих, и белый плащ, на задней поверхности коего красовался тот же символ. Лишь маска осталась покоиться на ложе сиротливым пятном, ее время еще не пришло.

В последний раз Филипп подошел к окну, прежде чем затворить узкие тяжелые ставни, и по привычке окинул взглядом ту часть замкового двора, которая была доступна из узкого окна башни. Они бегали там по двору, точно муравьи. Солнце уже спряталось за горами, и бледный свет, который оно еще оставило пока на земле, должен был вот-вот померкнуть. Замок готовился к этой ночи, как к осаде. Филипп смотрел на эту суету во дворе со своей высоты очень недолго, прежде чем погрузить комнату почти в полную тьму, лишь две длинные свечи в канделябре продолжали гореть, бросая отсветы на стены. Он открыл резной шкаф у алькова и достал из него другие свечи, непривычно толстые и низкие. Кроме того, они были необычного воскового оттенка, светлого или темного, такие ярко-охристые и темно-розовые свечи нельзя было заказать в простой свечной лавке. Он зажег их все. И расставил широким кругом в центре залы, отшвырнув остатки своего прежнего платья и медвежьи шкуры, покрывавшие полы. А потом он сел в центре круга и замер с закрытыми глазами, держа руку открытой ладонью под сердцем.

Он шептал неизвестные слова молитвы, которым его научили несколько лет назад, которых он не понимал, но, как ему казалось, всегда знал в своем сердце. Он повторял и повторял, и потерял счет времени. Свечи нагрели воздух в зале, они испускали все тот же приятный запах, который он так любил. Казалось, их аромат заполнил все вокруг, каждую клеточку его тела, оно стало невесомым, ему уже казалось, что он парит в воздухе, и тут он наконец услышал долгожданный голос. Звучный без единого звука, заполняющий собой все, но слышный лишь ему одному. Бог Солнца снова разговаривал с ним. Он спрашивал, что так беспокоит Асассена, и Филипп, слыша свое духовное имя, которое известно только Богу и которым только Бог может его наречь, поведал ему все.

Ему очень хочется идти вратами мудрости, посвящение в тайные знания — вот его мечта, но его также заботит будущая ответственность перед Братством Солнца. Ведь дороги назад не бывает, есть только стезя, что ведет вперед и вперед. А еще его беспокоило, что Братство так мало преуспело за те несколько лет, кои прошли с того момента, как Филипп примкнул к нему. Да, с помощью очищения слабых людских душ огнем и водой мы смогли вернуть в этот мир много наших братьев, но это все еще ничтожно мало… Да и много времени пройдет, прежде чем души их обретут себя здесь, на земле, отринув тупость людских тел. Если не забудут, кто они есть, как чуть не забыл он, Филипп. И еще… Он знает, ему не суждено увидеть, как возродится Новая Страна Атлас, как Царство Справедливости, направляемое рукой потомков народа Атлас, придет на землю, и Истинный Бог воцарится в сердцах живущих. Нет, ему не суждено познать это счастье. Но он приложит все свои силы и душу, чтобы это исполнилось. Но свершится ли это? Будет ли когда-нибудь?

«Ты не веришь?» Ему показалось, что Бог гневается. Как можно не верить?! Он верит всей душой. Но эта жизнь там, в миру, среди людей не в меру самодовольных, это тяжелое испытание. Погруженный в разверзшуюся пучину, в древние времена народ страны Атлас совершил жертвенный подвиг и очистился пламенем и водой, возвысившись первым среди других народов, вознесся к Солнцу. А они даже не знают этого. Служат мессы своему выдуманному Богу и тут же, выйдя из церкви, его предают. На мгновение страстность, с которой он их обличал, взмутила его спокойствие, и свет внутри него померк, и голос Бога зазвучал далеко, едва слышно. Но он тут же опомнился. Из-за чего волноваться? Не из-за них же. Он снова зашептал Слова. И Бог вернулся. «Ты выше, — сказал он, — и преодолеть притяжение земного мира — твое испытание. Преодолеть все виды земной тоски ради любви небесной…»

Свет вспыхнул ослепительно ярко и залил все вокруг. И что-то появилось там, внутри яркого огня. Он терпеливо ждал, когда видение приблизится, и когда понял, что видит, дыхание перехватило от счастья. Бог явился ему. Он видел его, точнее Его глаза, символ их Братской веры, и не впервые Бог явил ему Свое лицо, полное жизни, низойдя до его скромных сил, воплотившись в человеческий образ, чтобы он, Филипп, мог хоть немного постигнуть Его суть! Как можно передать все то, что в них он снова прочитал? Земные глаза, в которых читалось неземное спокойствие, и благость, и любовь. А в этом спокойствии и любви, как в огромном озере, плавал весь мир. Он посылал ему испытания — и твердость Его глаз леденила душу, но Он скорбел всеми скорбями Филиппа — и все они были там, в глубине. Он знал, что будет, и знал, что будет именно так, и принимал это с величием, достойным Бога. И боль. Нечеловеческая боль накрыла Филиппа. И ушла, чтобы возникнуть снова, накатывая подобно прибою. Такой не вынести человеку. Как будто на Филиппа смотрели тысячи, десятки тысяч глаз, они вмещали всё и всех, и Филипп растворился в них, чтобы запечатлеть их в своей душе навеки.